Глава 10

Густой свет от лучины играл тенями на брусчатых стенах. Нутро терема шумело гуляньем. Теперь Роудук будет гудеть целую седмицу до самых первых морозов. Найтару пришлась по душе княжна, князь немного отвлёкся от той нежданной потери, смотря на невесту со спокойствием и уверенностью.

Пройдя обряд, скрепив восславлениями узы, Сурьяну повели в правую часть терема, я последовал за ней чуть позже, уходя из горницы и пирующих гостей.

Бесшумно войдя в светёлку, приблизился со спины, сжал любимую в объятиях, вдыхая жадно сладкий запах липы и шиповника, зарываясь в водопаде её густых, скрывающих спину до самой поясницы волос, дергая на затылке тесьму — очелье сползло с головы, я подхватил его, отложил в сторону, развернул Сурьяну к себе, оглядывая голодно. Моя теперь. Вся, целиком. Трепещущая в моих руках, желанная, любимая, ждущая. Потянул с себя расшитый кафтан, Сурьяна подобрала рубаху, стягивая её с меня, снял с неё платье белоснежное, а следом ночную рубаху, любуясь её женственной красотой. Из приоткрытого войлока струился холодный осенний воздух, разгоняя духоту терема, тревожа чуть огни лучин — языки пламени покачивались, играя алыми отсветами на волосах Сурьяны, разливаясь золотом по коже. Я приник к её губам, целуя исступлённо, укладывая на приготовленную постель.

— Теперь ты моя, никуда не сбежишь от меня, уже не выйдет, ряженка.

Сурьяна улыбнулась только, глаза заблестели слезами. Я склонился, сжимая её плечи, чтобы собрать губами капельки, скользнувшие из уголков глаз, теснее прижался к ней, наслаждаясь соленым привкусом её счастья и своим обожанием и безумным влечением к этой необыкновенной пленительной девушке — Сурьяне, теперь моей жене.

Перевёл взгляд на её подрагивающий живот, на обнаженную грудь, на округлые бедра и раздвинутые ноги. Сорвал штаны и швырнул на пол, сжал хрупкие плечи, опрокидывая ее навзничь и глядя в широко распахнутые зелёные, как глубины самого дремучего леса, глаза, затуманенные влагой и желанием.

— Я знала, что ты найдёшь меня, — тихо шептала Сурьяна, гладя в моё лицо.

— У меня просто не было выбора. Ты мне его не оставила, несносная девчонка. Я бы умер без тебя... — собственный голос казался сухим и едва слышным от собственной тяжести желания.

Я вдохнул аромат кожи Сурьяны с жадностью, блаженно расслабляясь, чувствуя, как всё внутри вздымается, переворачивается, меняется. Рядом с ней я живой, тот, кто может защитить её, кто может ласкать её, целовать. Только я — больше никто. Она принадлежит мне, а я — ей. И это любовь вовсе не жажда близости. Это дыхание моей жизни. Моей жизни в ней, её во — мне. Я отвоевал её душу себе, и она сделала то же самое со мной. Вдох-выдох — один на двоих.

Я раздвинул ноги Сурьяны и лёг между ними, согнув в коленях, вошёл в неё, выдохнув, когда ощутил жар и как она сжимает меня собой, призывая задвигаться сначала медленно и размеренно, потом быстрее и резче, соединяясь не только телами, но и душами, скрепляя ту тонкую связь, что мы сумели сохранить. Я слишком сильно и долго хотел её, и теперь она в моих руках. Потемнело в глазах, задвигался быстрее, врываясь глубже, погружаясь в омуты, застонал от удовольствия — невыносимого, безумного, беспощадного. Я готов умереть от разрывавшего на части удовольствия, ощущения её тела изнутри. И так будет всегда. Вместе, оголённые, живые, любящие. Я толкался внутрь глубокими рывками, шипя сквозь стиснутые зубы, глядя на ее приоткрытые губы, наслаждаясь её взглядом, доводя нас до вершины. Погружаясь на всю длину, чувствуя, как она покрывалась испариной, и я тоже, наслаждаясь тем, как она сжимала мои бёдра и выгибалась от желания, вынуждая меня вбиваться в неё быстро, непрестанно, видя на дне её зрачков своё отражение, а она в моих — своё. Я жадно впился в её дрожавшие губы, всё резче двигая бедрами, бился в ней жадно и страстно.

— Д-а-а-а, — ударился, как волны о скалу, стон Сурьяны, сплёлся с моим, вынуждая корчиться от наслаждения, ощущая, как сдавливает меня легкими спазмами.

Подхватив колыхавшуюся грудь, я жадно накрыл торчащий сосок губами, втянул в себя, давая Сурьяне почувствовать остроту наслаждения. Она изогнулась подо мной, и я ярко ощутил, как сжимает меня её лоно, волнами лаская плоть, выплёскивавшую в неё. Толчок, ещё толчок, быстро, резко. Я остановился, накрывая ртом покрасневшие губы Сурьяны, хватая её короткие рваные вдохи.

Отвёл бёдра и замер. Меня вытряхнуло всего так, что на миг растворился, разносясь за грань видимого. Сурьяна обвила мою шею. Её ресницы дрожали, поблёскивала под их тяжёлой сенью зелень её глаз, затуманенная пережитой встряской.

— Откуда ты такая?

Пронизал волосы пятернёй, сглотнул, смотря на неё, не веря, что она в моих руках — дрожащая, горячая, любимая, желанная. Я качнулся в последний раз, толкаясь, Сурьяна охнула, блаженно прикрывая веки, задышала часто и глубоко. Огладил её, она приластилась ко мне, обвив ногами. Ручная совсем, не дикарка вовсе, его Сурьяна — нежная, трепетная, любимая. Дрожь её тела постепенно затихла.

— Почему плачет моя Сурьяна? — глухо спросил я.

— Не знаю, — тихо прошептала она, — от неверия. Тебя ведь тоже что-то тяготит?

Я склонился над ней, провёл краями губ по её дрожащим горячим губам, огладил её талию, бёдра, качнувшись, потёршись об неё своим вздрагивающим возбуждением.

— Переживаешь за будущее Роудука? — спросила, когда поняла, что я не отвечу.

За то недолгое время до свадебного обряда, что она пребывала здесь, всякого наслушалась, верно. Сурьяна подняла руку, запуская пальцы мне в волосы, пронизывая.

— Тебе незачем волноваться, Вротислав. Всё будет хорошо.

Я хмыкнул.

— Откуда ты можешь знать, ты же не ведунья и не волхва?

Сурьяна посмотрела долго, в другой раз она бы уколола взглядом, но сейчас топила меня в тёплых омутах своих глаз, будоража. Она взяла мою руку и опустила на свою грудь, прижимая, направляя её вниз, я огладил упругий холм с напряжённым сжавшимся соском, она вела дальше вниз к животу и остановилась.

Миг недоумевал, а следом понимание взорвалось жгучими искрами, разлилось по телу тёплой волной чего-то огромного, не умещавшегося во мне.

Сурьяна переплела свои пальцы с моими. Я явственно почувствовал биение ещё одной жизни, совсем ещё крохотной, но оно всё во мне перевернуло в один миг, всю жизнь, раздавив распиравшими от счастья чувствами, что рванулись из меня вихрем. Но я просто смотрел на Сурьяну и молчал, чтобы не показаться в её глазах глупым и пьяным от счастья. Сухие горячие ладони обхватили моё лицо. Я всё же попытался разлепить губы и сказать что-то, но лишь смотрел. Смотрел на самую невероятную для меня девочку, хранившую в себе самое драгоценное для меня. Сурьяне этого было достаточно — видеть мои глаза в этот миг, она ласково приникла к моим губам, а я смог вдохнуть, собираясь в единое целое, и воспринимать мир, но уже не как прежде. Меня и её, и того, что в ней, под моей ладонью. Я рядом с ней, но мне мало Сурьяны. Я стиснул её хрупкую, родную в объятиях и не мог заставить себя разомкнуть их.

— Зарождённому в любви плоду не страшно никакое проклятие, — прошептала, уткнувшись носом мне в шею.

Ширясь от той мощи, что она давала мне, я оглаживал, ласкал, целовал и не мог насытиться ею. Это невозможно. Я обрёл её — свою душу, свою жизнь, обрёл ту, что способна продолжить меня, укрепить, сделать сильнее, сделать непобедимым.

***

В преддверии первого тепла я подарила ему сына. Крепкого здорового. Вротислав вынес его на свет, показывая чадо Яриле сильному и Небу-отцу, Земле-матери, сам завернул в свою обережную рубаху, вернулся ко мне, нянчась с ним. Я забрала у него дитя. Сын, прильнув к материнской груди, утих. Подняла голову и замерла, сплетясь с его горящим взглядом. Вротислав смотрел на меня так, будто перед ним не роженица измученная и усталая, вскармливающая ребёнка, а богиня. И так горячо и душно сделалось в груди, что дышать разом нечем стало от волнения глубокого, что вся боль от потуг схлынула разом.

Вротислав опустился рядом, а я прижалась к его губам и тут же скривилась, улыбнулась от того, как сын слишком больно причмокнул грудь.

— Маленький ревнивец, — погладил по головке Вротислав, а я, завороженная, наблюдала за ними — отцом и сыном, сильными, красивыми, самыми горячо любимыми.

Вротислав оказался достойным мужчиной для меня, не остановился ни перед чем. С ним я необыкновенно счастлива, желанна и любима. Прошёл почти год с того мига, как он вытащил меня из той беды, ставшей роковой в моей судьбе, и вместе с тем принёсшей смысл в мою жизнь. Он нашёл меня, не останавливаясь ни перед чем. Мы обрели друг друга. Он подарил мне целый мир — новый огромный, светлый — купая в своей любви и нежности. Да, он невероятно нежен, мой Вротислав, самый желанный, долгожданный, родной.

— Вротислав, — позвала я, отвлекая его от сына. Вротислав поднял взгляд, смотрел на меня с обожанием. — Я люблю тебя, — горячо прошептала, вкладывая в слова всю глубину чувств.

Вротислав запустил пальцы под мои взмокшие волосы, огладив шею, навис ещё ниже, целуя страстно, горячо, уже не в силах сдерживаться. Становясь настолько близко, насколько ещё никогда не был, и этому чувству не было предела. Нас свела случайная встреча, память о которой мы хранили глубоко в сердце, не показывая её никому, встреча, которую никто не ждал — ни он, ни я. И кто же знал, что, убегая друг от друга, наши дороги вновь сплетутся во второй и третий раз — раз за разом, потому что кто-то один взял смелость и впустил в себя любовь, возродив ее в другом. И этого достаточно, чтобы обрести себя.

Всё будет хорошо, я это знаю сердцем.

Твой взгляд сжигает моё сердце дотла.

Мне становится трудно дышать, стоит твоему имени сорваться с моих губ.

Жизнь становится бесконечно пустой, когда тебя рядом нет,

и одиночество, как горькая полынь, отравляет мне кровь.

Я не могу без тебя...