Глава 6

Уснуть этой ночью не удалось. От старосты, как и думал, разойтись так просто не вышло. На вечерню пришли и девушки, не упуская случая — вон сколько мужей прибыло за раз, не иначе сама матерь судеб позвала. Я даже сам мог в то поверить, что всё это будто подстроено кем-то из богов, заливших дождём окрестности, вынудивших ютиться у Лейника целых два дня к ряду.

И сам угодил в эту западню, и чем яростней боролся, пытаясь делать вид, что не замечаю Сурьяну, тем плотнее сужался мир вокруг неё, тем больнее смыкался капкан. То, что творилось в голове, помешательством только можно назвать. Помешательством и одержимостью той, чья моей не была и не будет никогда. Та, которая за короткий миг перевернула всё внутренности, та, которая сейчас за стенами рядом и, верно, уже спит, устав изрядно.

После того, как Сурьяна отправилась в баню, меня словно на угли положили. За общим столом я ел и пил со всеми наравне, но мой взгляд был прикован к двери, я следил за тем, кто выходил и на сколько задерживался, и едва ли не подрывался с места, чтобы пойти караулить её под дверью, хоть я и предупреждал Кресмира и ясно дал понять, чтобы к девчонке не лез, но он был пьян, и кто знает, что может взбрести в хмельную голову. За это невыносимо долгое время ожидания проклял себя за то, что слишком тщательно слежу за ней, и в то же время делал вид, что меня это всё не касается, изворотливый разум можно было обхитрить и притворится, но то, что под рёбрами — нет. Беспокойство металось в груди ураганом, не давало усидеть на месте. Особенно остро это случилось, когда я в какой-то миг осознал, что не могу просто надеяться, что с ней всё хорошо, нужно было убедиться, что она вернулась.

Я покинул раздухорённую брагой и жаром печи горницу, хоть это далось с трудом, потому что староста вдруг вздумал заболтать разговором. Отделавшись от него, вернулся в клеть, и когда открыл дверь и обнаружил, что постель пуста, бросился в сад. Я даже не помнил дорогу до истопки, стукнул о створку кулаком, но Сурьяна не отозвалась и даже тогда молчала, когда позвал её. Ворвался внутрь, обнаружив её сидящей на лавке в облаке пара, обнажённую и мокрую, размягчённую и безумно красивую. От её вида голову вовсе сорвало с плеч. Один миг колебания — немедленно уйти или сдавить в объятиях и уже не выпустить? И вот уже колебание смело к лешему, и я оказался рядом с ней, касался плеча, мокрых волос, вдыхая их свежий аромат, ожидая, что сделает Сурьяна. Наверное, хватило бы ещё воли уйти, но она отозвалась на мои ласки, и это всё решило.

И надо же было ей сказать то, чего я бы не хотел слышать после. Она вывернула меня наизнанку всего лишь несколькими словами. И теперь нутро раздирала невыносимая злость, корни которой тянутся в самую глубь — так просто их не выдернуть, теперь это девица засела слишком глубоко, эта хрупкая, одетая в мужскую одежду горделивая девушка, которая ворвалась в меня, будто стрела, сорвавшаяся с тугой тетивы, и попала в самую сердцевину, распяв и пригвоздив меня к тверди. Злился, потому что она сказала правду — у нас разные дороги, и я должен отпустить её прямо сейчас, не держать. Но от воспоминания об одних только тонких ключицах под белой кожей и полных, в обхват ладоней, грудей било в голову жаром. И мысль о том, что её потеряю, секла нещадно наотмашь. От этого все внутри будто льдом покрывалось, вынуждая цепенеть и злиться ещё больше.

— Что-то ты совсем ничего не ешь, не пьёшь с нами? — толкнул меня плечом Зар, вырывая из скверных, сгущавшихся, как тучи, мыслей.

Я сжал так и оставшуюся полной медовухи чару, скользнул взглядом по раскрасневшимся и лоснившимся от духоты лицам гридней. Кресмир уже обнимал за плечо приглянувшуюся девку с толстой льняной косой и, кажется, был доволен. Диян только усмехался в русые усы, тянул неспешно из чары брагу. В уже давно спал у стены, видать, опять, паскудник, набрался — завтра не добудишься. Я отставил чашу, поймав суетившуюся вокруг Добромысла Тавру, да сыновей её, которые, словно сторожевые псы за всеми присматривали со стороны. Особенно этот, Волош, старший сын старосты, с самого начала заглядывался на Сурьяну, стоит ей мелькнуть в горнице. Когда она мимо двери прошла вместе с отроком, что провожал её в баню, всю шею вывернул.

— А что же отрок ваш прячется, не выйдет с нами братину распить, чай не чадо уже? — вдруг спросил Волош, перекрикивая стоявший в горнице гам. Зар косо посмотрел на меня — мол, выкручивайся сам. — Вышел бы с нами покутил, вон сколько девиц свободных, глядишь, и сладилось бы что.

Внутри кислотой всплеснул гнев, облил все внутренности, застилая взор, казалось, что тот нарочно насмехается, но я тут же взял себя в руки — откуда тому могло стать известно, что Сурьяна выдаёт себя за мальчишку? Хотя, кто знает — чутьё не обманешь. И разгадать ведь можно легко, что это не юноша вовсе, если немного приглядеться. Да и она и вовсе не была похожа на того, за кого себя выдаёт, мне казалось, что всё выдавало в ней её истинную природу, притягивая взгляды.

— А ты что, в сваты заделался? Какое тебе дело до моих людей? — прожог его взором. — Знай своё место и не лезь куда тебя не зовут.

Сидящий рядом Зар было поперхнулся, даже Белозар напрягся, расправив плечи.

Старший сын Добрмысла сразу изменился в лице, сглотнул сухо и замолк. И ведомо почему, вступать в перепалку с княжичем чревато обойдётся. Хотя очень хотелось выплеснуть всю ту муть, что крутилась во мне болотом.

Но помалу пыл утих. Ещё никто не собирался расходиться, а мне стало слишком тесно здесь, потому я, велев Зару приглядывать за гриднями, чтобы шибко не шумели, поднялся и вышел из горницы. Оказавшись в сумрачном прохладном переходе, понял, что и не знал, куда идти. Возвращаться в клеть было непросто, непросто уснуть, когда она рядом, но я уже повернул в сторону своего временного пристанища — меня тянуло туда с необоримой силой, просто быть рядом, вдыхать её запах и насыщаться им до краёв, меня влекло что-то неведомое, то, с чем я бессилен бороться, потому что всё становится только намного хуже.

Оказавшись возле двери, я задержался. Из глубины терема доносился неразборчивый гул, но он почти не слышен сквозь собственной шум крови. Коснувшись ладонью створки, толкнул ее осторожно, бесшумно вошёл, устремляя взгляд на постель. Выхватил в полумраке плавный изгиб тела Сурьяны, тонкую талию и округлые бёдра. Она спала. Я тихо прикрыл дверь, да так и остался на пороге, прислонившись к ней. Кровь побежала по жилам бешеными потоками, и всё тело загорелось с новой силой, отяжелело. Пожар внутри меня распалился, когда её запах — сладкой липы — коснулся ноздрей, заполнил голову, проник внутрь, будоража и опьяняя, запах, в котором я мгновенно растворился, и сил не было стоять на ногах. Сжав кулаки, я отлепился от двери.

В темноте стянул сапоги и посохшую, но мятую рубаху, подхватил свёрнутые на лавке шкуры и опустился на тюфяк, укрываясь мехами с головой. Пытаясь хоть как-то отгородиться от ощущения её присутствия рядом, да только ничего не выходило, хотелось сжать её в объятиях и не выпускать до восхода, проснуться вместе, ощутить её кожу под своими ладонями, касаться губами её губ, пронизывать пальцами прохладную медь волос. Дыхание утяжелилось. Но всё это было непозволительно. Я некоторое время слушал скрежет и топот, который глухо отдавался по полу от горницы, пытаясь выделить в нём дыхание Сурьяны, и думал о том, что произошло с того мига, как столкнулся с ней. Думал о её словах, и всё смешивалось водоворотом — слишком быстро всё случилось, и я уже не понимал, где начиналось моё вожделение и заканчивалось её.

В какой-то миг сон всё же сморил меня. И когда в следующий раз я открыл глаза, в клети уже чуть посветлело, а по серому полу клубился мутный белёсый свет. Тишину тревожило лишь пение птиц на разный лад — по утрам ныне были особенно шумные.

Откинув с себя шкуры, ощутил окрепшую за ночь прохладу, поднялся, стараясь не смотреть на ещё спящую Сурьяну, укрывшуюся плотно одеялом, да только совсем не замечать, не вышло, мой взгляд каждый раз возвращался к ней. Она проснулась от всплесков воды, когда я стал умываться. Откинув одеяло, пока я был занят умыванием, прошла к окну, думая, что я её не замечаю, отодвинула волок. Прохладный воздух вместе с птичьими трелями полился в клеть тонкими потоками, тревожа застоявшийся воздух в помещении. В одной тонкой рубахе до колен, с чуть взбитыми волосами она в самом деле походила на подлетка: тонкая, как былинка — ветер подует, и улетит. И, в то же время, какой сильной и отважной оказалась, когда вот так смотрела прямо, когда зелень в её глазах начинала темнеть, а тонкие крылья носа — дрожать, вбирая в себя утреннюю прохладу.

Она задвинула войлок, подышав немного и убедившись, что дождь утих. За окном послышались голоса — гридни уже пробуждались, бродили во дворе, готовясь к отъезду. Сурьяна повернулась, и наши взгляды скрестились, и , по воздуху едва ли не раскаты грома прокатились от этого невольного столкновения. Но ряженая нисколько не растерялась и не смутилась, поспешив прятать взгляд: губы её дрогнули и немного поджались, а подбородок чуть приподнялся, выказывая, что всё то, что произошло в

истопке, не имеет для неё никакого значения. Но меня так просто не провести, потому что вся та тяжесть жажды, глухих стонов и прикосновений тонких пальчиков с нежной кожей к моему телу — всё говорило об обратном, как бы ни старалась упрямица выказать своё равнодушие, желание, которое она испытывала, полыхало во взгляде и на губах багрянцем. Пусть и не был первым у неё, но возбуждение, которое поглотило нас, было почти осязаемым, витало в воздухе грозовыми раскатами.

Что-то меня удерживало от того, чтобы вновь прикоснуться к ней и взять, ведь сейчас всё моё естество безумно желало именно этого, так остро и сильно, что зубы сами по себе стискивались. Мне ничего не стоило уложить её на постель и удовлетворить свою потребность, но я не хотел так грубо поступать.

Тишина поглощала нас, и я отчётливо ощущал, как быстро бьётся её крохотное сердце, а в голову ударил багряный туман от жгучей потребности прижать её к себе. И одновременно рвало на части от неправильности этого желания. Меня не должно так безумно влечь к ней. Со мной никогда такого не случалось, чтобы вот так — до одури. Я вот только стоял на месте, а в следующий миг сделал шаг и оказался рядом, нависая над ней. Только теперь Сурьяна будто ожила, показывая волнение и смущение, что она в себе сдерживала и пыталась скрыть от моих глаз. Я положил руку на её поясницу, притянув к себе. Она поддалась, но мягко упёрла кулачки в мою грудь, пытаясь всё же сохранить хоть какое-то расстояние, только зачем?

— Почему? — прошептал ей на ухо, склоняясь, вбирая запах её кожи, такой яркий после сна, после близости.

— Я уже говорила, — скупо ответила, но голос её дрогнул, — зачем продолжать то, что скоро закончится…

Напрягся до предела, сделал вдох, потом ещё один, ощущая под ладонями её тонкую талию, горячее дыхание на своей шее, и выпустил.

— Хорошо, как знаешь, — отвернулся, подхватив рушник, отерев остатки воды, взяв нужную одежду, вышел.

Спустился с крыльца во двор, куда уже выводил жеребцов Волош со своим младшим братом. И пока навьючивали на сёдла вещи, вышел староста, приглашая всех в дом поутранничать вместе. Гридни, ясное дело, от приглашения не отказались, да и не хорошо отказывать хозяевам, что приветили, обогрели и накормили, выставляя из погребов всё, чем богаты. Поэтому в благодарность оставили Добромыслу лошадей погибших воинов. Вот только мне не хотелось вновь подниматься в горницу, и есть не хотелось, да всё же пришлось, попросив жену старосты отнести еду в клеть — Сурьяна не покажется ведь всем на глаза. Ныне угостил всех старейшина дичью, перепёлками да утками, запечёнными до золотистой корки в печи с ячменной кашей. Хозяйка Тавра старалась приготовить что посытней. Хоть всё вкусно, к еде не притронулся почти, разве что для вида — хозяйку не обидеть, всё обращал взгляд на дверь в сумрачный переход, желая увидеть там Сурьяну, но только она всё не выходила из клети.

Поблагодарив хозяев, оставив всех, я спустился во двор ждать остальных.

Через лес придётся идти ещё где-то два-три дня — немного, но теперь нужно быть собранным — кто знает, где встретишь ещё этих татей. Будь они неладны. Из открытой двери дома доносились шумы, но выходить никто не торопился. Проверив сбрую и сёдла, оперившись о столб коновязи, я просто ждал, оглядывая облитые золотистым светом деревья, в которых всё еще темнели холодные сумерки, но помалу таяли.

Повернул голову, когда заметил краем глаза, что всё же кто-то вышел. Сурьяна в прежнем своём наряде появилась на пороге. Не заметив меня сначала, сощурила глаза от обилия света, что лился через верхи леса, и лицо девушки даже просияло от свежего утреннего воздуха, но тут она опустила голову, и наши взгляды встретились. От меня не ускользнуло то, как залил её лицо лёгкий румянец, который был заметен даже издали, и вместе с тем она приняла прежний свой строгий вид, твёрдо спустилась с порога, направляясь к своей лошади, по-прежнему делая вид, что ничего особенного вчера не случилось, меня вовсе теперь не замечая. Она ничего не стала говорить: сторонилась, прочь отгоняя всё. И это кольнуло больнее всего остального.

Я повернулся к жеребцу, грубо сдёргивая со столба поводья. Топкое болото утягивало всё глубже. Мог ли я когда такое предположить, что увязну в собственных ощущениях, которые вызывает во мне эта ряженная: корёжит и ломает, не переставая. Сурьяна, белокожая, с копной медных волос, в мужицких одеждах, въелась в меня, как смертельная отрава. Она права — нужно оборвать это всё разом. Держаться от неё подальше. Мне не нравится то, что думаю о ней слишком много, не нравится, как кружу, будто заплутавший в лесу. Нет. Так не должно быть, и не будет.

Противореча самому себе, мой взгляд вновь обратился к ней, вновь выискивал и замирал, будто она — это всё, что для меня сейчас существовало. Я жадно рассматривал её плечи, спину, как она гладит лошадь, как её белые тонкие пальцы скользят по жёсткой гриве… И старался понять, что же в ней меня так зацепило? Уж явно не то, как сидит на ней вся эта не по плечу одежда, которая никак не красит, а, напротив, отталкивать должна. Но не на Сурьяне. Напротив, облик её дразнил, сорвать всё с неё и добраться до нежной кожи, пронизать пальцами шёлк волос. Всё это лишало ума.

Я отвернулся, в который раз призывая себя, что лучше мне успокоиться и не смотреть даже в её сторону. И в который раз, оторвав от неё взгляд, заметил, как начинают собираться местные. Одним за другим гридни начали спускаться во двор, и вот уже вся ватага в сборе — поднимайся в сёдла, и в путь. Только вот Добромысл всё не отпускал, рассказывал, каким путём лучше проехать, да в какой деревеньки встать на постой. И уже как стало вовсе шумно у ворот, поднялись на жеребцов. Тронулись в дорогу, выезжая за ворота, где уже собралась едва ли не вся весь, выехали за околицу, покидая деревеньку.

Пустились сначала вдоль Лейника, что тянулся серебряной лентой впереди, теряясь в изумрудных зарослях густого ивняка, а там и вовсе загибался в восточную сторону. Дорога была ещё вязкой, сырой, едва только обветривало, потому не так быстро передвигался отряд, грязь клочьями отставала от копыт коней, отяжеляла шаг. Хоть солнце уже давно показалось из-за окоёма, да зыбкий туман всё ещё стелился по лугам и пашням, скрывая далёкие, темнеющие на окоёме полосы леса. Но не так и далеки густые дебри оказались. Вскоре поднявшись на взгорье, где высокой стеной вздыбился лес, мы нырнули под прохладную и сумрачную сень ельника. Теперь в плену лесного хозяина надолго, и стоило бы попросить у того покровительство да подношение оставить, что и сделали, когда остановились на короткий привал. Весь и дом старосты далеко позади остались, как и место стычки и буйство той грозы ненастной, что налетела и залила всё вокруг. А здесь спокойствие. Дремотный лес серыми толстыми стволами окружал нас. Неприметные тропки, оставленные зверьём, терялись в бурьяне сухих трав. Я всматривался в лес, в эту густую тишину, где за косыми полупрозрачными лучами и не сразу разберешь очертания деревьев и глубину леса, не приметишь того, кто может опасность нести, а потому насторожился ещё больше, держа во внимание холодную сталь на своём поясе, стремясь всем существом оградить Сурьяну, да только рядом с ней сейчас Кресмир и Волот.

Беспокойство всё больше рассеивалось, стекало с тела и напряжение. Всё было тихо, только лился птичий щебет над головой, разносясь по тяжёлым кронам, будоража других птах, что отзывались на зов эхом. Пахло сыростью и хвоей, так терпко, что пробирало до самого нутра и кружило голову. Тишина объяла, что слышно было, как глухо падают старые шишки с крон. Сурьяна следовала с Волотом и Кресмиром, что не покидали её, держась чуть позади. От того, что с ветвей сыпала морось, она накинула плащ на плечи и зябко ежилась. И всё же среди мужей она мерцала, как мерцает сейчас роса на молодых, едва проклюнувшихся из почек листьев — такая же сладкая она была на вкус, я это знал. Только посягать на неё больше не смел.

К обеду гридни разговорились и не заметили, как прошло время, и в лесу всё больше сгущались сумерки. Сурьяна молчала, и такой неприметной была, что, казалось, и нет её в отряде, поэтому мужи порой забывались, говоря разные непотребства, шутили грубо, гоготали. Нежные девичьи ушки и не должны слышать такого, да только всем рот не закроешь, хотя очень хотелось. Вскоре совсем стало темнеть. Всё кругом синело: густая зелень хвои гасла, как и небо в прорехах крон, до которого еще тянулись багряные лучи весеннего солнца, становясь бледно-синим. Украдкой начинал сеяться и шелестеть по лесу мелкий дождь. Листва на березах была еще мелкой, хотя заметно позеленела, ее едва касалось закатное солнце, когда его лучи всё же пробирались сквозь густую сеть тонких веток. Теперь ни одной птицы не было слышно: все приютились и замолкли.

Прохлада вечера стелилась по земле стынью, подгоняя искать подходящее место для ночлега. Проехали ещё немного, и дремучий ельник расступился, открывая прогалину шириной, огороженную надёжно серым частоколом елей. Прежде чем остановиться, я обернулся, выхватив взглядом совсем притихшую ряженную. Лицо её тоже как-то побледнело, как только что выпавший снег. Может, устала? Неприятно кольнуло это — ей может и нездоровится, вчера с паром переусердствовали.

Лагерь развернули споро, не успело солнце сесть, отбрасывая вглубь неба последние отсветы. Повеял дым, заполыхали костры, забурлили котлы, и вот уже были сооружены палатки.

Сурьяна сразу скрылась в одной из них, верно, и вечерять со всеми не станет. Я, оставив внутри вещи — потом переоденусь, не стал её тревожить, только разжёг внутри костёр, чтобы не замёрзнуть ночью — всё же было ещё прохладно, особенно после такого дождя. Когда всё было приготовлено, чтобы спокойно отдыхать, я, прихватив ремень с ножнами, намерился покинуть слишком тёплое гнёздышко, чтобы оставаться спокойным рядом с хозяйкой этого очага. Сурьяна вдруг повернулась, верно, желая что-то сказать, да тут же передумала, только в зелёных глазах забились отсветы пламени, окружая золотым огнём чёрные зрачки. И зачем, зачем она это делает? То отталкивает, то притягивает с дикой силой. Я вышел, направляясь к костру, где уже собрались все гридни, распивая братину, и уже спела на огне тушка зайчатины — зверьё успел подсечь Волод, хоть на что-то был годен.

Вечер прошёл тихо. Напитанная влагой земля дышала прохладой, зудели комары, и только густой дым разгонял их. Но, несмотря на тишь да гладь кругом, всё же дозорных приглядывать за окрестностями оставил. Зар вызвался сам, жалуясь на бессонницу, что одолела того с того времени, как покинули постоялый двор Вторака. Никто и спорить не стал, всем только на руку. Только мне тоже возвращаться в палатку не хотелось, и одновременно влекло с невыносимой тягой. Гридни разошлись по палаткам, мы остались с Заром у тлевшего костра. Холод начал ощутимо пробираться под одежду, не мешало бы одеться теплее, да плащ прихватить, потому что с приходом темноты надвигались на лес тучи — как бы не полило к утру.

— В такую сырость и волк носа не покажет, — посмотрел Зар в темнеющий лес.

— Для татей как раз такое время и нужно, чтобы врасплох застать и с лёгкостью обчистить без лишних потерь, — я сел на подстилке, скрестив ноги.

— Откуда же они взялись?

— Они с юга пришли на ушкуях, поэтому нападают поблизости рек, чтоб добро награбленное сгрузить и быстро уйти с места. Видимо, теперь и сюда добрались, — бросил толстую ветку в костёр.

— А ведь правда, Карутай же говорил о них!

Я глянул на Зара, вдохнул только, посмотрев в сторону палатки, из которой сочился отблески очага.

— Я сейчас вернусь, — бросил Зару, поднимаясь с подстилки.

— Повезло девчонке одной живой остаться, боги ей благоволят, — Зар тоже поднялся. — Кто такая, так и не признаётся?

— А с чего ты взял, что она мне должна в чём-то признаться?

— Да так… — качнул головой. — Почудилось. — Я хмыкнул. Но разбираться в этом не хотел, да и не нужно. — По всему убитые гридни из Долицы, — продолжил Зар уже о другом.

— Скорее всего, — согласился я, — других княжеств поблизости нет. Прибудем на место, тогда и разберёмся. Сейчас нам бы самим добраться до дома, — взяв пояс с земли, оставил Зара у костра, — сейчас вернусь, оденусь только, — сказал и направился к палатке, сильно жалея о том, что не прихватил нужное сразу — вдруг Сурьяна уже спит.

Но она не спала, хотя уже лежала на сооружённой из жёстких хвойных веток постели, застеленной шкурами, укрытая одеялом. Горьковатый запах дыма и еловый смолы окутал, въедаясь в ноздри. Сурьяна поднялась выйти.

— Ты можешь остаться, — остановил её, — я только переоденусь и уйду.

Сбросив кожух, откопал из вороха свой походный мешок. Сурьяна осталась, закутавшись плотнее в шкуры, не знала, куда себя и деть, верно. Достал верхицу из мягкой, но плотной ткани, развязал пояс, стянув с себя успевшую пропитаться ночной сыростью льняную рубаху. Ощутил, как Сурьяна чувствует лёгкое стеснение, бросил на неё взгляд, хотя не собирался этого делать, представляя, что её рядом нет — только плохо у меня получалось. Неровный свет огня играл на её лице, отражаясь в глазах влажными бликами. Она не отвела взгляда, когда я остался в одних штанах. Скомкав верхицу, бросил её обратно в мешок. Я сдерживался весь этот долгий день, но преграда, выстроенная мной, рухнула, дав волю пламени, что бурлило во мне всё это время, обжигая нещадно. Возбуждение прокатилось по телу дрожью. Сурьяна, сглотнув, медленно подняла взгляд.

— Почему ты смотришь? — спросил, поворачиваясь.

Она облизала сухие блестевшие губы и рассеянно посмотрела перед собой.

— Я…

— Ты бы могла отвернуться, — каким-то образом я оказался рядом, взял её за подбородок, вынуждая посмотреть на меня.

— Я собиралась, — раскрылись её губы, чуть побагровевшие от прикуса.

— Не верю. Не верю ни одному слову, — склонился ниже, её запах проникал всё глубже, что в глазах темнело, вынуждая напрячься больше, и вся кровь хлынула вниз живота, отяжеляя плоть.

Она старалась смотреть только мне в глаза, а в следующий миг её ресницы опустились, взгляд остановился на моих губах. Я собрал в горсти её волосы, склонился ещё ближе, касаясь губами её тонкой, как волосок венки, на виске.

— Скажи, что ты не хочешь меня, и я уйду, — прошептал глухо, потому что горло сжимало от скручивающего желания обладать ею.

Сурьяна молчала, колеблясь, но мне уже был ясен её ответ — её дыхание колыхнулось по моей щеки неровно, она пошевелилась, выныривая из одеяла, отдаваясь моим рукам. Её щёки наливались краской.

— Я хочу, чтобы ты остался, — прошептала очень тихо, будто боялась собственного признания, боялась собственного желания, которое охватило её тело, делая его горячим, податливым и мягким. Скромная и храбрая Сурьяна.

Я стянул с себя оставшуюся одежду и опустился на постель, укладываясь рядом. Притянул Сурьяну к себе спиной, упираясь локтем одной руки в грубую постель, забрался рукой под тонкую ткань рубахи, оглаживая бедро, подхватил под коленом, придвигая её ближе спиной. Сурьяна следовала мне, доверяясь, дыхание её давно сбилось, и доказательства её желания я ощутил уже скоро — скользнул пальцами у неё между ног, легонько касаясь нежной плоти. Дикие толчки крови сделали мою плоть каменной, болезненно-твёрдой. Я медленно погрузил пальцы в обжигающий источник наслаждения, а он послушно раскрывался и обволакивал мои пальцы тягучей влагой. Сурьяна задрожала. Убрал руку и припал к её губам, чуть поворачивая её к себе пальцами за подбородок, одновременно проник внутрь горячего, ждущего меня лона. Осторожно, стараясь не делать резких движений, не накинуться, как голодный зверь, сполна наслаждаясь погружением, с упоением ласкал её сочные и отзывчивые губы. Всё больше раскрывая влажные лепестки, растягивая зажатый бутон её лона, стараясь не разодрать в клочья своим давлением и агонией желания, что сжирало меня изнутри. Но сейчас будет всё по-другому.

Жар ударил, скатываясь потом по спине, когда я плавно входил в сочное лоно, растягивая его мучительно медленно, проталкиваясь внутрь и выпуская собственное томление. С каждым толчком наслаждение нарастало снежным комом, суля обрушиться оползнем. Сурьяна закинула руку мне за шею, держась крепче, когда я начал двигаться резче и быстрее, расталкивая волны дрожи по телу до тех пор, пока не начал уже жадно врываться в неё рывками, и томление расплёскивалось через края. Рваное дыхание Сурьяны обрывалось глухими вскриками. Я толкался в её тугое лоно, сжимая груди, рвано дышал ей в губы, наблюдая, как на ей красивом лице отражается наслаждение, как дрожат губы и крылья носа, чувствуя, как вонзаются в шею её ногти, когда я размеренно вторгался ещё глубже и жёстче. Наконец, тихий стон прокатился по горлу Сурьяны, она судорожно сжала мою плоть внутри себя. Одновременно меня выплеснуло бурно и долго.

Сурьяна дышала обрывисто, постепенно затихая, ослабляя хватку, а я покрывал её лицо и губы поцелуями — никуда не отпущу. Моя. Только моя, и ничья больше.

— Заберу с собой, слышишь? — шипел я, всё ещё содрогаясь от неослабших волн блаженства, что настигали меня беспрерывно раз за разом. — Поедешь со мной. Слышишь?

— Да… да… — шептала в ответ Сурьяна, горячо отвечая на мои поцелуи, гладя шею, плечи, прижимаясь спиной и бёдрами к груди и паху.

Марево постепенно рассеялось, я выскользнул из её жаркого лона, давая ей отдохнуть. Посмотрел на полог, за которым осталась сырая ночь. К костру ныне я уже не вернусь, придётся Зару сторожить одному.