Глава 5

Я так и осталась сидеть под одеялом, слыша разговор мужчин за дверью. Всё это было похоже на какой-то сон, из которого хотелось выбраться поскорее на поверхность и, наконец, осмыслить всё, что со мной произошло за эти дни. Но чем чаще я делала эти попытки, тем сильнее утягивало меня на самое дно, вязкое, тёмное и мутное. Я сама себя не понимала — перестала понимать с того мига, как княжескую ватагу растерзали, беспощадно убив всех до единого. Но даже это не приводило меня в чувство, не было и объяснения тому, что произошло той тёмной ночью, когда я поддалась горячим настойчивым рукам молодого мужчины — незнакомца, который подарил мне гребень, позволила себя касаться, самозабвенно и бездумно. До сих пор не понимала, что на меня нашло. Быть может, потрясение, скорая смерть гридней, верного отцу Лютобора и Ветицы…

Тугой ком поднялся к горлу, на глаза проступила влага — о Ветице думать вовсе не хотелось, цепенело всё внутри в неверии того, что ее больше нет. Но это было так — они мертвы, все до одного, и воины, что следовали в Роудук, придали огню их тела — запах гари и дыма ещё долго стоял в горле. А потом в пути настигло ошеломление от того, что еду, как оказалось, со старшим сыном князя Роудука. Это окончательно ввело меня в смятение, на голову будто чёрный плат накинули, гася во мне всё. А потом это подтвердилось по тому, как встречал местный староста княжича, раскланявшись почтительно, принимая тепло со всей обходительностью.

Обняла себя за плечи и закрыла глаза, делая глубокие вдохи. А перед глазами он с серо-сизыми глазами, с тонкими чертами лица. И как сразу не поняла, ведь всё в нём говорило о его высоком роде и сильной крови: его облик, умение держать себя, украшения на запястьях и шее. Сколько я ни гнала его из головы, да только всё хуже делалось. Выходит, если бы не он, если бы не подоспел вовремя, страшно и представить, что было бы. Тати растерзали бы и выкинули на обочину где-нибудь в пути. И как ни была благодарна Вротиславу, но страшно пускать в самою голову глубже, страшно и ни к чему. Кусала губы и пыталась взять себя в руки, ощущая, как дрожь прокатывается по плечам, кожа помнила его прикосновения, жар его губ и дыхание, и даже вчера, после всех терзаний и волнений, не смогла его оттолкнуть, вновь позволив касаться себя. Верно, он думает, что девка гулящая, беспутная.

Впрочем, не всё ли равно теперь, когда всё случилось? Разумнее, конечно, бежать, но одной мне не добраться до места. И всё же это был единственный выход, и думы об этом всё больнее толкали меня ускользнуть, бежать от него без оглядки, забыть, как страшный сон или наваждение. Но, с другой стороны, какой толк мне переживать? Пусть думает, что девка простая, мне ли с того не лучше? А как разойдёмся, так и не вспомним друг друга. Я-то уж постараюсь забыть. А ему и вовсе труда не составит. Так что и не стоило переживать, коли не встретимся больше никогда — пути наши разные, хоть столкнулись на время, и в том я видела благоволение матушки-пряхи, что судьбы людские плетёт. Макошь поблагодарить нужно бы, что жизнь сберегла, беду отвела, а всё остальное — пустое. От таких раздумий стало немного легче, даже свободней задышалось.

Голоса за дверью стихли, и восстановившееся спокойствие рассыпалось пылью, когда вернулся Вротислав. Я невольно сильнее вжалась спиной в стену от его тяжёлого, полного недовольства взгляда не сизо-туманных глаз, а свинцово-серых, как дождевое небо за окном.

— Что-то случилось? — само собой слетело с губ.

Он прошёл к кади и, зачерпнув ковш воды, надолго припал, оставляя меня без ответа.

Некоторое время я сидела неподвижно и наблюдала за ним, обводила взглядом линию подбородка и изгиб сильной шеи, раздавшиеся плечи ровно настолько, насколько положено сильному телу мужчины его возраста — он дышал мощью и молодостью. Взгляд скользнул и на широкую грудь и бёдра, которыми совсем недавно прижимал меня к полу. Воспоминание о том отпечаталось калёным клеймом в теле. Волосы его русые встрёпаны немного от сна, и рубаха помята. Наверное, спать на набитом соломой тюфяке не совсем удобно для взрослого мужчины. Невольно вспомнила свой бесстыдный сон, выходит, не случаен он был. Щёки запекло от удушливого стеснения — пить захотелось вновь. Я отвела взгляд, поправив развязавшийся на мне ворот рубахи. Вротислав, напившись вдоволь, вернулся на тюфяк, быстро распластавшись на нём и вытянувшись во весь свой немалый рост, закинув запястье под затылок. Все его движения, слова, взгляды источали особую, иную силу, давили, сминали всё внутри меня. Новые чувства, что рождались во мне, вынуждали впустить их глубже или отступить и держаться на расстоянии, только последнее невозможно. Выходит, что теперь связана с ним. И, кажется, это Вротиславу вовсе не нравилось. Для него я нежданная ноша, груз, с которым приходится возиться.

— Придётся остаться ещё на одну ночь, — заговорил он. — Дороги развезло.

Повернула голову, посмотрев в мутное окно. За стенами и правда шелестел дождь, как представила, какая промозглость снаружи, ещё плотнее захотелось закутаться в одеяло. Только задерживаться было нельзя. Я опустилась на постель, смежив веки, внутренним взором опускаясь вниз живота. Ясно же что после таких нежданных ночей, как случилось со мной, женщины, что не желают приплода, пьют всякие отвары горькие. Волнение ошпарило кипятком и разлилось по груди. Спрашивать трав особых у хозяйки этого дома было неблагоразумно — это значит выдать себя. Если узнают, кто я на самом деле, позора мне не обраться. Вспомнила, какая ныне по счёту седмица идёт, да дни, в которые спит женская сила, как земля спит под снегом, дожидаясь своего времени, набираясь большей силой. Выдохнула облегчённо — как раз и приходилось то время, будто Макошь сама берегла, укрывала своей ладонью, чтобы как можно меньше бед на мою долю пришлось. Но всё равно тревога не отпускала.

Молчание затянулось, и в тишине стало слышно шуршание дождя и едва уловимое размеренное дыхание Вротислава. Я вжималась в подушку щекой, смотрела на дверь, ощущая всем существом у подножия лавки его. Можно было бы ещё подремать, но как-то уже не хотелось, оставаясь наедине, пусть и княжичем, но с незнакомцем, пусть и спасшему мою жизнь, но всё же — чужаком, которому отдалась по собственной воле. Несмотря даже на это, к удивлению, рядом с ним было спокойно.

Вдруг неуловимо для себя ощутила, что мне нравилось находиться рядом с ним, оставаться в синевато-мглистой натопленной клети, когда на сотни вёрст ливень орошает землю, топя её в лужах, держит людей в тёплых избах, а зверей в норах. И, надо признать, его присутствие не позволяло всецело кануть в отчаяние после стольких утрат и потрясения. Видя во мне простую девушку, не пытался насильно брать, даже ночью смог остановиться, несмотря на то, что мёд разогнал по жилам кровь, будоража самые потаённые желания. Это, признать, изумило глубоко. Другой бы распустил руки, не глядя.

И что ещё хорошо — он не пытал расспросами всякими. Признать, если бы что спросил, то тут же выдала себя от растерянности, которая со мной случалась редко. Но сейчас, видят боги, другой случай. Ветица не одобрила бы такого, конечно. На сердце стало совсем тяжело, давили мысли тягостные. Их прервали гулкие шаги.

— Кого там ещё несёт? — процедил сквозь зубы Вротислав, поднялся быстро и легко, а я натянула одеяло до самого носа.

Он вышел, плотно прикрыв за собой дверь, вновь оставив меня одну. Я вслушивалась в гудение голосов, но так и не смогла ничего разобрать. На этот раз вернулся быстро, принялся расхаживать по клети, собирая одежду. И не успела глазом моргнуть, как он уже был собран, молча вышел из клети, оставив меня одну. Только теперь смогла, наконец, выдохнуть и откинуть с себя одеяло и сесть. Уронив в ладони лицо, потёрла, пытаясь смахнуть с себя всё ненужное и хоть как-то оживиться.

Нужно было вставать, потому что, судя по всему, сюда может войти кто угодно и когда угодно. А мне никак нельзя раскрывать своё происхождение — это чревато для достоинства всего рода. Я откинула одеяло и соскользнула с кровати, дёрнув на себя походный мешок с вещами. Впрочем, смена одежды у меня была одна — свою нужно выстирать, она вся в грязи высохшей. Трудностей и неудобств было слишком много, и они были неизбежны, главное — не сгущать тревогу, что поднималась в груди с каждым мигом. Расчесав волосы и сплетя плотно в косу, поспешила ее спрятать, подпоясалась, перетряхнула все вещи, сложила обратно в мешок. Расправила постель и скрутила тюфяк, убирая ее из-под ног, уселась на лавке, прислонившись к стене, зажав ладони между коленей. И от одной мысли, что придётся сидеть целый день, словно в заточении, внутри сделалось совсем темно. Выходить я не собиралась — пережду один день, ничего со мной не сделается. Да и синяк на скуле слишком явный, будет притягивать лишние косые взгляды, я и так вчера за столом прятала его, благо в горнице полутьма была, никто и не заметил.

За дверью вдруг послышались шаги, я сжала плечи, скрестив на груди руки, и удивилась увидеть в дверях Вротислава. Окинув меня быстрым взглядом, он прошёл вглубь, поставив на стол под окном принесённую снедь, от которой поднимался горячий пар, и уже скоро клеть заполнилась запахом выпечки и пареной кашей.

— Не нужно было, — упёрлась я от стеснения, хотя нутро от запаха съестного скручивало — вчера я почти ничего не ела. От того, что он принёс еды, помня о моём существовании, тесно делалось в груди.

— Нужно, — подал мне рушник. — Набирайся сил. Не хватало, чтобы ты где-нибудь по дороге свалилась с седла.

Он отступил, но задержался, сверкнули серо-туманные глаза, их взгляд пристыл к моей щеке. Княжич протянул руку, коснувшись пальцами моей скулы, провёл вниз по подбородку. Я не могла пошевелиться, словно завороженная, потеряв всякое самообладание, ждала, что будет дальше, но ничего не последовало. Вротислав вытянулся и отошёл. Спеша вернуться в горницу, открыл дверь, впуская мужские голоса — все, видно, только начали просыпаться после вечернего шумного застолья. Створка захлопнулась, я некоторое время смотрела на нее, а потом перевела взгляд на оставленную еду княжичем. Поднялась, медленно прошла к столу, смотря на пшеничную кашу, щедро сдобренную маслом, на свежевыпеченный хлеб и ягодный взвар, пахнувшей слишком сладко, чтобы оставаться не выпитым. Пристроилась к столу, взявшись за деревянную ложку, зачерпнула немного и, подув, но, всё же обжигая губы, попробовала. А следом ещё и ещё, пока плошка не оказалась пуста. Я и в самом деле была очень голодной, потому и хлеб съела, запив отваром.

Нутро сразу потяжелело, как и веки, и голова, вновь захотелось спать. Казалось, только приклонила голову к стене, как уснула мгновенно, не помешал и поднимавшийся шум в горнице, хлопавшая без конца входная дверь и на задворках дома старосты лаявшие псы, встревоженные запахом чужаков.

Я так бы и проспала до поздней ночи, но по щеке прохладой мазнул сквозняк, и присутствие постороннего сразу вытеснило меня из сна. Распахнула глаза, выхватив взглядом Вротислава — он принёс огонь ещё в светлую, но уже погружавшуюся в бледный сумрак клеть. Сон окончательно ушёл, я почувствовала себя отдохнувшей.

Княжич заметил, что я проснулась, хоть и не смотрел в мою сторону. Укол досады всё же оставил след. Я поднялась. Когда он зажёг лучины, увидела, что его волосы влажные, да и ворот рубахи тоже. Мне до зуда по коже хотелось отмыть следы после посягательств татей, смыть водой грязь, которой меня облили. Ведь впереди ещё долгий путь, а ближайшие веси не скоро встретятся.

— Мне нужно помыться, — сказала, а внутри всё распалялось — на деле оказалось, что притворяться простой девкой мне не по нутру, чувствовать себя серой тенью.

Княжич, казалось, сделался вовсе неподвижным, а я выпрямилась и подняла подбородок выше, выказывая твёрдость в своём решении, вцепившись взглядом в его макушку — пусть не думает, что меня можно не замечать. Решимость быстро осыпалась пылью, когда он развернулся, но даже тогда старалась смотреть прямо, ничуть не проявляя сомнения и слабины. Он затмил собой мягкий золотистый свет, что играл бликами на одной стороне его лица, а от его выросшей тени казалось, что в клети потемнело.

— Хорошо, — посмотрел свысока и тягуче, — сейчас вернусь. — Направился к двери, скрываясь за ней, а у меня почему-то сердце пустилось в галоп, хотя с чего вдруг?

Чтобы занять себя, прошла к вещям, выуживая исподнюю. В дверь тихо поскребли. Поправив выбившиеся от сна пряди, быстро спрятала за ворот косу. Кто это может быть? Прошла к двери, отворила так, чтобы щель была узкая, но тут же расслабила плечи, потому что за дверью опасности никакой не было.

— Велено проводить тебя, — обронил русоволосый мальчишка шести зим, в кожухе не по плечам нараспашку — видно, доставшийся от старшего брата или родственника какого.

— Подожди, — велела я, накинула кожух и, взяв скрутку, засунула её за пазуху, вышла в тёмный переход.

Мальчишка повёл по тёмному переходу, и когда спешно проходили мимо горницы, голоса стали слышны отчётливее, но всё равно ничего не разобрать в этом мужицком гвалте. Я одёрнула себя резко, когда осознала, чей голос хочу выделить. Вротислав наверняка там, присоединился к братии. Тем лучше, значит, у меня ещё будет время хорошенько подготовиться ко сну, хотя в то плохо верилось: наверняка не будут засиживаться — если завтра дождя не будет, то в дорогу, а прежде нужно хорошо выспаться.

На улице было до того свежо и прохладно, что тяжёлые мысли быстро развеялись, исчезло куда-то и гнетущее волнение. Я жадно вбирала в себя сладкий, напитанный влагой весенний воздух, ступая по мягкой в неглубоких лужах земле. Дождь ещё моросил, окропляя лицо водной пылью, ещё больше будоражил. Мы минули двор, который — слава Макоши — пустовал — все сейчас собрались в избе за общим столом. Мальчик повернул налево, уводя меня в сумрачный проулок хозяйских построек, где, видно, хранились всякие припасы, но сейчас весной они, верно, были полупусты. Вышли на задворки и пошли по узкой стёжке, что тянулась по пологому склону куда-то в сторону других построек и темневшего полудикого яблоневого сада — видно там и были парильни.

— Постой, — окликнула провожатого, — дальше не нужно, возвращайся.

Мальчик, пряча уши за высокий ворот, прищурился недоверчиво, уклоняясь от надоедливой мороси.

— Так велено проводить, — пытался выказать серьёзность, от чего я не могла не улыбнуться.

— Не волнуйся, дойду. Беги домой, — настояла я.

Мальчишка посмотрел назад на постройки, потом на меня, всё ещё раздумывая, важно хмуря светлые брови. Интересно, что Вротислав ему такое пообещал, что тот так честно и со старанием дела взялся во что бы то ни стало довести меня до порога?

— Хорошо, — буркнул под нос, показывая тем самым, как трудно далось ему это решение, но побежал вверх, оскальзываясь на коварной стёжке.

Я проводила его взглядом, пока тот совсем не скрылся среди бревенчатых строений, повернулась к мокрому, укрытому серой мглой саду, и даже сердце задержало удар от чего-то неведомого. Где-то над головой прокричали дикие птицы, не успела выхватить их взглядом, как те скрылись в глубине пасмурного неба. Я покинула своё место и углубилась в сад. Стёжка вскоре потерялась в прошлогоднем сухом бурьяне, деревья с чёрными от сырости стволами — старые яблони — приземисты и раскидисты, ещё с голыми, но густыми ветвями и, несомненно, плодоносили щедро. Почки только набухали — до первых соцветий ещё далеко, но уже чувствовался на языке сладкий сок яблок, даже голова закружилась.

Я по горьковатому запаху дыма быстро угадала, какая из бань топилась, и только потом приметила густо струившиеся серые клубы из едва приметной трубы в крыше. Банька была небольшой, низкой и старой, но вполне пригодной для омовений. Оглядевшись по сторонам, убедившись, что в округе никого нет, я толкнула тяжёлую створку и вошла в предбанник.

В тесном закутке горел масляный светец, озаряя мягким густым светом бревенчатые стены с полатями и узкую лавку. Пахло распаренными из берёзовых прутьев вениками да душистым квасом. Оставив на лавке кожух, с лёгкой досадой заметила, что щеколды здесь не имелось, или хотя бы крючка, или задвижки, только в место них тёмные полосы — если и было когда чем затворить, да всё, видно, разломалось, а новую хозяева не торопились делать. Хотя от кого им тут запираться? В этом доме все свои, и уж никак не ждали мужскую ватагу принять к себе под кров, один из который и не муж вовсе, а девка. Открыла другую створку, что была ещё ниже, скользнула внутрь. Тяжёлый пар разом осел на грудь, духота окутала плотным одеялом, стоял пар, трещали в топки поленья, и гудел в недрах печи огонь, что сочился из щелей топки: его хватало, чтобы осветить все углы, длинную лавку и наполненные водой кадки. На печи уже бурлила в чугуне вода, выплёскиваясь помалу на камни, шипела, тут же испаряясь. Скинув с себя всю одежду, оставшись только в одной рубахе, что была мне как мешок едва ли не до колен, сложив всё опрятно на скамью, которая стояла сбоку дверцы, прошла к печи, подхватывая на ходу бадью и приготовленный ковш.

Начерпав воды, вернулась на скамью, опуская на неё полную горячей воды бадью, села рядом — лавка уже успела подсохнуть. Первыми нужно было вымыть волосы, потому расплела их быстро и намочила, выливая на голову воду ковш за ковшом. Конечно, с Ветицей было бы сподручнее и гораздо быстрее, но рядом не было никого, потому пришлось изрядно попыхтеть, натереть щёлоком прядь за прядью и снова всё смыть. Когда с волосами разделалась, в недрах истопки совсем стало нечем дышать — печь распалилась докрасна, но я и не хотела отсюда уходить так скоро, выбираться в промозглую сырость и возвращаться в тесную клетушку.

Стянув рубаху, прежде осмотрела себя. Царапины и синяки, которые уже обрели зеленоватый цвет, были повсюду — на коленях, бёдрах, руках, но ничего серьёзного, всё уже подживало. Спокойно вылила на себя, омочив кожу горячей водой, пока тело не сделалось мягким, а кожа покрасневшей и бархатной. Усталость пути уходила, как и всё смятение в душе, она будто тоже омылась, оставаясь прозрачно чистой, как родниковая вода. С каждым вздохом тело тяжелело, наливаясь свинцом, меня безмятежно качало в плотном, полнившимся густым жаром воздухе. Отсветы колыхались по деревянным рёбрам стен, окутывали тягучим маревом, растворяясь в паре, голова закружилась, и хотелось уже открыть дверь и глотнуть спасительного холодного воздуха, но не хотелось даже вставать — так было хорошо сейчас, впервые за эти три тяжёлых дня пути, разомлевшее от горячей воды и жары тело не хотело слушаться.

Через клокотавший густой шум в ушах я не сразу расслышала, что дверь в предбанник тихо скрипнула. И вздрогнула, успев только прикрыть грудь руками, когда внутрь, низко пригнув голову, вошёл Вротислав. По плечам и груди были тёмные крапины, оставленные каплями дождя, светло-русые волосы, потемневшие и потяжелевшие от влаги, падали на его мягко очерченные печным огнём скулы, что разлился золотом по изгибу мокрой шеи, угасая в распахнутом вороте рубахи. В туманном полумраке глаза княжича будто светились изнутри, собирая в себе все блики очага. Оцепенение растянулось в вечность, и пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы повернуться к нему спиной, но от его жгучего взгляда не скроешься — некуда. Сердце пустилось в галоп, когда он покинул порог и медленно приблизился, так заколотилось, что стены поплыли, и мне пришлось прикрыть веки и вцепиться в край лавки ладонью. Уличная прохлада, исходившая от мужчины, обдала на миг, скользнув зябким потоком по плечам и спине. И я чувствовала себя загнанной в западню, в то время, когда взгляд серо-холодных глаз оглаживал от затылка до самых пяток. Намеренно это сделал, оставив одну, чтобы потом прийти, застав меня раздетой?

— Зачем пришёл? — пробормотала, облизав пересушенные жаром губы.

— Тебя долго не было. Я думал, ты уже вернулась, но твоя постель оказалась пуста.

Невольно повела плечами от того, сколь глубоко он волнуется за простую-то девку.

— Мог бы постучать, — попыталась расправить непослушными пальцами ткань рубахи, злясь на себя за свою нерасторопность и на то, как глубоко проникал его голос в самые недра груди, оседая и проливаясь лёгкой дрожью по телу.

— Я стучал, и звал, — проговорил намного глуше.

Я растерянно посмотрела через плечо быстрым взглядом, Вротислав стоял очень близко, и от того взыгралось волнение, обдавая волнами жара, казалось, сделает шаг, и я точно свалюсь без чувств. Ведь даже не услышала ничего, с паром переусердствовала и засиделась, и, если бы не он, так могло статься, что банные духи и не выпустили бы меня отсюда живой. Даже жутко стало от этого осознания.

Дыхание прервалось, когда я ощутила на своём плече горячие пальцы Вротислава, он мягко провёл по моему голому предплечью, поднимаясь к шее, убирая мокрые пряди за спину. Я застыла, ожидая, что за этим последует. Что он сделает? Возьмёт? Но он уже это сделал и сейчас его ничего не остановит повторить это вновь. Да и нужно ли ограждать себя стеной? Делать какие-то усилия над собой? Я прикусила губы, осознавая, что его ласки приносили мне приятные ощущения, были желанны настолько, что разливалось по низу живота разогретой смолой густое томление. Я прерывисто выдохнула, едва удерживая себя на месте, кода Вротислав скинул сапоги, опустился на лавку за моей спиной, обхватив за бёдра, притиснул к себе плотнее, так, что я ощущала его налившуюся желанием плоть, упиравшуюся в основании спины, даже через ткань его штанов я чувствовала раскалённый жар. Его объятия стали для меня опорой. Его сильные ладони опустились на бёдра, огладили, скользнув вверх к животу и выше, накрыли ждущие его ласки груди. Я откинула голову на его плечо, когда он сжал их и разжал, и вновь сжал, сминая круговыми движениями, и я сама в такт его движения начала покачиваться, выгибаясь и отдавая себя его умелым рукам. Я слышала, как его дыхание сбилось, оно обжигало шею, растекаясь по коже плавленым воском. Одна ладонь выпустила грудь и вновь опустилась на живот, протискиваясь между бёдер, и когда накрыла горячее лоно, томление всплеснулось яркими искрами к самой груди, вынуждая испустить глухой стон. Другой рукой Вротислав сдавил шею, вынуждая чуть повернуться к нему, навис, накрывая мои губы своими — горячими и сухими, одновременно его пальцы проникли свободно вглубь сжимавшего их лона, вынуждая его проникать короткими рывками, так, что мне пришлось опереться ладонями и о его крепкие ноги. Его губы и пальцы ласкали настойчиво, но мягко, распаляя меня изнутри, побуждая насаживаться быстрее и нетерпеливее. Его пальцы покинули меня, там всё пекло и дрожало от жажды большего. Княжич, горячо выдохнув в мои губы, придерживая подбородок, теперь слегка самыми краешками касался их и будто думал о чём-то, хотя глаза его были затуманенными и потемневшими, такими глубокими, завораживающими — непонятно, как ещё держится. Я даже губы сжала плотно, чтобы молчать, чтобы не просить его продолжить — так всё внутри крутилось и полыхало мучительной жаждой. Но этого не пришлось делать — Вротислав выпустил.

— Повернись ко мне, — попросил он.

Разум колыхнулся, пытаясь предостеречь, но сквозь желание, что охватило меня, ему уже не пробиться. Я об этом подумаю после, возможно, буду корить себя и ругать — возможно, но это потом. Сейчас в недрах натопленной душно бани хотелось отдаться горячим рукам Вротислава, утонуть ещё глубже в жаре его желания, захлебнуться собственной жаждой, нырнуть в глубину до самого дна и раствориться в безвременье. Хотя бы на миг. Я повернулась, сев сверху на лавку, так, что он, обхватив меня под коленями, закинув ноги за спину, подтянул ближе, и мне пришлось обхватить его за шею, чтобы усидеть. От бесстыдного положения стало тесно внутри, потому что теперь он мог видеть меня всю, и я из-под ресниц видела чуть дрогнувший в улыбке уголок губ. Потёршись носом о мою щёку, заглянул в глаза — он вовсе не насмехался, напротив — смотрел, будто не на меня, а вглубь, зрачки его стали такими широкими, что я видела в них своё охваченное печным светом отражение. И это было похоже на безумие. Тогда, в палатке, он будто околдовал меня, и сейчас — тоже, иначе этому не было объяснения. Придерживая за плечи, я, набравшись смелости, опустил взгляд, и мои щёки вмиг запекло и, стало резко нечем дышать. Влажная ткань штанов облегала его ноги и облепляла твёрдую как камень плоть. Он вновь завладел моими губами впиваясь обжигая и кусая так , что по коже рассыпались угли, они жалили больно, остывали на губах пеплом. Он, то намеренно тянул, медленно целуя, то прикусывал и терзал раня калёными гранями своей безудержности и страсти, и вновь делал над собой усилие, касался воздушно и мягко вбирая и оглаживая, собирая кончиком языка солёный пот. И невыносимо было терпеть эту муку.

И било хлёстко смущение того, что он мог сдержать себя, а я — нет. Его желание давило и сминало, заставляло тело плавиться, как масло, жаждать, чтобы он скорее оказался внутри меня, заполонил, залил до краёв с головой своей страстью и утопил. Голова помутнела, и осталось только оголённое, обожжённое внутренней борьбой первозданное желание принять, вынуждая томиться в ожидании и тянуться всем естеством к тому, кто может эту потребность утолить в полной мере, кто может погасить это пламя и заполнить собой пустоту. Может, так повлиял дурман пробудившейся от спячки природы, или духи всё-таки заморочили меня, и завтра я обо всём пожалею. Верно, так оно и будет.

Вротислав сминал мои лопатки, оглаживал плечи и вновь впивался пальцами, стискивая до боли, покрывая мою шею и ключицы жадными и, в то же время, нежными поцелуями. Они вынуждали меня дышать сбивчиво и часто, мне до ломоты в груди не хотелось, чтобы это всё заканчивалось, хотелось, наконец, почувствовать его внутри себя сполна, сплестись воедино, дышать одним дыханием с тем, кто уберёг от беды и заботится, отдаться прямо здесь, на этой старой потёртой лавке в чужом незнакомом месте вблизи незнакомых людей. Мне он необходим, чтобы стать живой, увидеть самое дно своей души. Мне было страшно и горячо от своих мыслей и желаний. Признать собственное влечение к тому, кого едва знаю, оказалось непросто, но ещё сложнее отказаться от этого.

А завтра в дорогу. Мы разойдёмся, и княжич высокого рода и не вспомнит о неприметной девице, попавшей в беду. И никогда не узнает, кто я есть на самом деле. Всё это я помыслила за один короткий миг, но его хватило, чтобы отважиться и следовать невидимому зову.

Я опустила руку на твёрдый, как гранит, живот и, нащупав тесьму, потянула, расправляя ткань штанов. Вротислав чуть отстранился, закинув руки за спину, потянув рубаху с себя, взъерошив волосы, что тут же облепили его лицо. Теперь я касалась свободно и чувствовала его кожу, упругие литые предплечья такие гладкие и твёрдые, как обожжённая огнём глина, твёрдая широкая грудь, к которой хотелось прильнуть и слушать удары сердца. Вротислав накрыл мои пальцы, перехватил запястье, прижался губами к середине ладони.

— Ты так красива и так пахнешь, как сама лесная берегиня. Откуда ты такая взялась? — прошептал он чуть хрипло, окутывая и обволакивая полыхавшим внутренним огнём взглядом.

Ему не нужен был ответ, потому что он упивался мигом, будто сама Макошь сплела нас. Он с каким-то упоением — или мне так хотелось видеть — водил губами по пальцам и вдыхал запах кожи на запястье и снова прижимался губами к сердцевине, разламывая последнюю корку сомнения, которой я покрылась с того мига, как столкнулась с ним на торге. И то, с каким наслаждением он меня касался — изучая, пробуя, вкушая — вызвали трепет и невольную тревогу — не догадался ли он о чём-то, но тут же успокоилась, напомнив себе, что такого быть не может. Но отчего-то до остроты хотелось узнать, многих ли он касался так и говорил?

Он, будто услышав мои колебания, выпустил руку, мягко обхватил шею и притянул к себе. Я коснулась губами его шеи, глубоко потянув в себя горячий терпкий запах дубового листа и тягучего мёда, он разлился по языку и горлу сладко-горьким цветочным нектаром. Мне хотелось коснуться его до потемнения в глазах. Я вновь опустила руку на живот и робко повела вниз к паху. Вротислав чуть сдавил пальцы на моей шее, прижимаясь к моей ладони теснее, и я ощутила под пальцами завитки жёстких волос, провела по гладкому, твёрдому, как дуб, естеству. И это, кажется, проломило кору его устойчивости. Княжич обхватил меня под спину, поддавшись вперёд, уложив на лавку, глыбой навис сверху. Его ладони блуждали по моему телу везде, оглаживали, ласкали, его горячие губы скользили по шее и груди, очерчивая каждый изгиб, смыкались на вершинках и вновь продолжали двигаться по коже — она горела там, где бывали его ласковые губы и опаляющее тяжёлое дыхание, которое я слышала словно в тумане.

Вротислав опёрся руками о лавку по обе стороны от меня, его глаза потемнели, становясь бездонными. Короткий миг — и он толкнулся с такой потребностью, что голова закружилась, плавно проник внутрь меня до основания, вторгаясь, казалось, в самую душу. Обхватила его плечи, и от ощущения наполненности поплыло всё кругом, а под веками замелькали золотистые всполохи. Он двигался размеренно и мягко. Каждое влажное тугое движение его внутри отдавалось в живот, разносилось горячими волнами по бёдрам — блаженство заливало всю целиком с головой, но следом меня выбрасывало на поверхность, и я будто ударялась о твёрдые скалы, вновь падала в глубокие недра только для того, чтобы снова быть вытолкнутой. Дыхание сбилось, всё тело покрылось испариной, и я теперь цеплялась за его ставшие влажными плечи и шею, чтобы удержаться и не быть раздавленной этим натиском. Хлипкая лавка от каждого твёрдого глубокого толчка грозила рухнуть. Это стало ещё опаснее, когда Вротислав обхватил мои плечи и начал вбиваться ещё быстрее, стискивая тело до желанной боли, которая отзывалась в каждой мышце.

Он задвигался резче и иступлённее, придавливая меня к лавке, а я запрокинула голову, обхватывая его крепче. Неведомо сколько продолжалось это буйство, что вымотало обоих, выжало до последней капли. Вротислав излился, продолжая беспрерывно скользить внутри моего содрогавшегося лона, по напряжённому до предела телу хлынули потоки горячей дрожи, выталкивая меня за пределы этих тесных стен куда-то ввысь, далеко-далеко, в самую глубину неба, или пропасти — всё смешалось. По крупице, не сразу возвращалась в эту душную истопку, на грубую влажную лавку, чувствуя жар тела и тяжесть Вротислава, который замер надо мной, дыша обрывисто и протяжно. Но было сил открыть веки, внутри меня всё клокотало и качалось, каждая мышца отзывалась приятной усталостью и тяжестью. Он ещё был внутри, оставляя мне это ощущение наполненности, ощущение его рук, которыми продолжал гладить, собирая дрожь. До ломящей боли в груди, до слез не хотелось, чтобы эта связь сломилась, словно ветка, на которой уже есть соцветия.

Я открыла глаза, ловя тускневшие отсветы огня в глазах Вротислава. Кажется, ему тоже не хотелось прерывать это хрупкое уединение, но помалу его лицо приобретало знакомые уже сосредоточенность и серьёзность. Он задумчиво провёл пальцем по моим губам — я ощутила их чуть солёный и вместе с тем пряный вкус, опустил взгляд и прильнул в последний раз, будто хотел запечатать и сохранить, толкнулся бёдрами так глубоко, будоража утихшее было блаженство, и вышел, увлекая меня за собой, поднял с лавки, усаживая на себя. Одной рукой придерживал, другой подхватил ковш, зачерпнул полно воды и пролил на живот и бёдра. Горячие ручейки смыли последние следы напряжения и усталости.

— Нужно возвращаться, — сказал он, отложив ковш, и потянулся за моей рубахой, — скоро хватятся, что меня долго нет, будут искать. Я ведь обещал вернуться за стол.

Каждое его слово приводило меня в чувство. И в самом деле, уже поздно, да и печь остывала. Я забрала у него одежду, едва не вырвав из рук, и, соскользнув с его колен. Поторопилась одеться, ощущая на себе изучающий и тягучий взгляд Вротислава. Я старалась изо всех сил не думать о случившемся, о том, что только что сама отдалась незнакомцу, но не выходило — всё пылало, смешалось, крутилось водоворотом. Он получил своё, и теперь не задерживал на мне своё внимание — это даже лучше. Пусть вовсе забудет, что я в его отряде.

Княжич свою рубаху нашёл на полу, мокрую и помятую, но другой не было. Собрались молча, каждый думая о своём, да и не хотелось ничего говорить, хоть внутри теснее становилось, хоть плачь. Мы вышли под ночное небо, затянутое тучами. Воздух к ночи остыл, холодил нутро, вытесняя жар, отрезвлял, проясняя ум, и с каждым вдохом меня всё больше покрывала прежняя плотная корка льда — теперь казалось, что всё то, что испытывала там, возле печи, в руках этого молодого воина, и не я была вовсе.

Вротислав попытался поймать мою руку, чтобы притянуть ближе, я отстранилась, сжимая пальцами ворот кожуха.

— Не нужно. Зачем пригревать и приручать, если дороги наши скоро разойдутся? — сорвалось с губ, будто обида какая, и я поёжилась, когда увидела, как его глаза разом потемнели гуще, а желваки напряжённо прокатились по скулам.

Он отвёл взгляд и, ни сказав не слова, сошёл с порога, вынуждая следовать за ним.

Шли обратной дорогой по холму через сад, так и не разговаривая. И хорошо.

В избе сделалось ещё шумней, видимо, решила вся весь собраться на посиделках у старосты. По заметно омрачившемуся лицу Вротислава я поняла, что ему это тоже не нравилось. Он чуть замедлил шаг, когда мы оказались в переходе, намереваясь что-то сказать, но я поспешила уйти прочь, желая скорее оказаться в клети, ощущая его пристальный взгляд на себе.

Заперев дверь, привалилась в ней, распахивая ворот кожуха, что стягивал и душил, высвобождая тяжёлую влажной косу, прикрыла ресницы, понимая в какой яме сейчас. В груди полыхало всё, как и между бёдер — ощущение его внутри не покидало.

Глупая, какая же глупая. Зачем позволила? Зачем? И что теперь будет? Я открыла глаза, рассеянно скользнув взглядом по горевшему светцу, что стоял на столе, по взбитой мягко постели и уже приготовленному тюфяку на полу. Тяжело отринув от двери, разулась, устало прошла вглубь, скидывая с себя кожух, положила на лавку и опустилась на постель, накрыв ладонями разгорячённое лицо. Легла, уставившись в низкий потолок.