Глава 4

Я вернулся к Зару, который с остальными гриднями подбирал погибших. Пятеро мужей и одна женщина. Всё же отрок не договорил, что была ещё и женщина… Трупы татей стаскали в чащу. Нехорошо ночевать в этом месте, где случилось столько смертей, но деваться некуда — тучи готовы вот-вот обрушить на землю ливень. Благо задерживался — ворочались лишь хмуро и гневно, давя на голову и плечи, давая время сложить краду да предать огню тела. И нужно было оставить ошеломлённую кровавой стычкой девицу и поторапливаться, но едва мог это сделать, будто стоит мне уйти, она исчезнет, или кто украдет ее.

Я вернулся к своим гридням, оглядывая сложенные в ряд у обочины тела. Пятеро, все разных возрастов, среди них и тот черноглазый. Нам пришлось задержаться на постоялом дворе, знал бы, что такая беда впереди поджидает, оставил бы Волода у Вторака, а сам поехал, не задерживаясь не на долю. Да только гридень самый младший был из всех, и, как оказалось, самый хлипкий — перебрал за ночь браги, всё утро его на изнанку выворачивало. Хоть и спешил нагнать ряженую — сам не знаю для чего, а всё равно не успел — ещё бы немного, и её тоже бы... Это мысль, словно хлыстом, ударила. Разозлило страшно, что всё утро она из головы не выходила, что если бы не успел — винил бы себя ещё долго. Гневило и то, что этот гад собирался с ней сделать, прежде чем убить. Меня будто из собственного тела вышибло, казалось, одной пущенной стрелы было мало, слишком быстро и легко ублюдок сдох. И сейчас она там сидит одна, испуганная, поджимая колени и разбитые губы, на глазах слёзы, но девочка крепкой оказалась — не рыдала, не бросалась в отчаяние. Только какое мне дело до простолюдинки обычной, которая оказалась вдруг на моём пути?

Как только были сооружены палатки, я вернулся к ряженой. Невольно всплеснулось всё внутри, когда нашёл на прежнем месте, бледную, дрожащую, на правой скуле багровел огромный синяк, губы посинели, видно, от холода. Она подняла на меня глаза, когда я приблизился, такие затуманенные, и от того они были темнее, высверливали водоворотами неимоверной глубины.

— Пойдём.

Она поднялась, сжимая тонкими прозрачными пальцами накидку на груди. Я не оборачивался, чтобы заглушить ненужное смятение.

Горели уже костры в палатках. Кресмир и Белозар ещё не вернулись — сжигали краду до конца. Волод и Благояр занимались татями — их пришлось тащить до реки, чтобы унесла подальше.

Я открыл полог, впуская девушку внутрь, где уже горел костёр, разнося вместе с горьковатым дымом горячий смолистый душок, хоть сырые ветки и горели плохо.

— Ночевать сегодня будешь здесь. Постель — твоя, — указал на застеленное шкурами поверх еловых веток ложе.

Она послушно опустилась, безвольно совсем. Выспрашивать сейчас что-либо было плохой затеей. Куда они держали путь? Откуда родом? И что теперь собирается делать? Да и не нужно мне это.

— Твои вещи вымокли под дождём, — я полез в мешки, выудил порты и рубаху, чувствуя на себе её взгляд. Наверное, ждала каких-то хороших известий, но таковых не было.

— Все мертвы: и тати, и… — свернул одежду, не глядя на неё, положил на колени.

Отправился к очагу, поставил чугун с родниковой водой на огонь, замечая краем глаз, что девушка некоторое время сидела без движения, смотря на вещи.

— Как тебя зовут? — поднялся, стягивая с себя вершицу, оставаясь в рубахе, перекинул через жердь, оставив сушится.

Длинные ресницы дрогнули, она подняла подбородок, бегло посмотрев на меня, и тут же отвела глаза.

— Сурьяна…

Послышались снаружи голоса — гридни возвращались в приготовленные Володом палатки. А потом хлынул дождь, забарабанив о кровлю нехитрого сооружения. Ряженая не спешила переодеваться, явно смущаясь моего присутствия.

— У тебя кровь везде, согреется вода — помойся, — взяв кожух, я поднялся.

— А как же ты? — вдруг встрепенулась она. — Там ведь дождь. Возвращайся, одна не могу остаться, — поёжилась.

Это можно было счесть за приглашение, но только Сурьяна и в самом деле была напугана, ко всему промёрзла, дрожала вся, и притворством это никак нельзя назвать. Я оглядел её с головы до ног, потом на ложе. Вдвоём здесь будет тесно, да вряд ли сегодня мне уж уснуть. Я оторвал от неё взгляд и, пригнувшись, вышел, в последний миг замечая, как она опустила голову.

Холодный дождь потоком лил на лес, брызгая в лицо. Гридни разбрелись по палаткам, только Волод накрывал спины лошадей, проверяя узлы на случай, если волки появятся, чтобы не сорвались с места. Пока со всем справились, сгустились уже сумерки, и до полночи осталось недалеко. Вошёл под кров к Зару и Кресмиру, малость пришлось потесниться, сел поближе к огню. Мужчины пили брагу.

— Распей с нами, княжич, — наполнив чару до краёв Кресмир, поднёс мне. — Воины погибли в бою, хоть не тризна, но память почтить нужно.

— Выходит, не соврал Вторак, когда предупреждал об опасности, — сказал Зар, отпив из плошки. — А девка это что говорит? — повернулся лучник.

— А что она скажет, — хмыкнул Кресмир, — пристроилась к отряду в город переправиться.

Я приподнял брови — Кресмир успел с ней поговорить?

— В какой город? — обратил на него взгляд, отпивая брагу, кисло-сладкая растеклась по языку и горлу, согревая от промозглости.

— В Воловий рог.

— Видимо, гридни туда перебирались. Что делать будем с тем добром, которое успели стащить тати? Оружие, одежда — груз немалый, можно распродать на первом торжке, что попадется.

— Нет, — бросил короткий взгляд на Кресмира, — с собой всё возьмём, пусть князь решает, что с тем делать.

Значит, тот чернобородый не отец ей был, как думал я, а… Гребень она себе недаром выбирала, подарок, значит, был, за ласку, видимо, которую дарила ему путница по ночам… Я сделал ещё два глотка больших, тягучее тепло разлилось по телу, ладони вмиг стали горячие — крепкая брага, и лучше не пить много. Но просто так отделаться не вышло — за первой пошла и вторая, и уже полночь подобралась. Покинуть мужей без острых шуточек не обошлось.

Дождь хоть и поутих, но всё не прекращался — видно, на всю ночь. Вокруг было тихо, только Волод на страже ютился под сооружённым из веток навесом.

Взяв охапку приготовленных сучьев, я вернулся в палатку. Сурьяна, лежавшая на постели, закутанная в шкуры, вздрогнула, видно, придремала. Может, и не стоило возвращаться, ко всему шумела кровь от выпитой браги, хоть головой я был трезв. Только от вида её ранимого, белой кожи, налившихся багрянцем припухших губ и переливающейся меди в длинных волосах разом повело. Скинув намокший кожух сапоги, всю промокшую одежду, смыв оставшейся водой усталость с лица и ног, бросил в очаг ещё ветвей, стараясь не смотреть в её сторону, хоть всего шатало от близости, от того что она наблюдает за мной.

— Мы направляемся в Роудук, возьмём тебя, а там… Воловий Рог рядом.

Она сглотнула, отвела взгляд, укрываясь плотнее. И только тут я заметил, как девица дрожала вся. Только не хватало, чтобы слегла ещё с жаром. Да и румянец уж слишком нездоровым был.

Огонь занялся гуще. Я поднялся, приблизившись к ней. Сурьяна не смотрела на меня, но и не отгораживалась. Протянул руку, убирая блестящую прядь волос с лица. Нервный свет оглаживал её кожу, ласкал шею. Я коснулся лба, он был не горячий, как и шея, провёл пальцами по тонким ключицам: надавить — и сломаются. Тело тяжелело, как и каждый следующий вдох. Я не убрал руку, понимая, что всё это время был напряжён. Возбуждение от вида её тонкой шее и вздымающейся в глубоком дыхании груди мгновенно прокатилось горячим жаром, отдаваясь в пах, туманя голову, сдавливая горло. Сурьяна перестала дышать, когда я стянул с неё меха, позволила забраться под льняную рубаху. Накрыл ладонями небольшие, но упругие с тугими сосками груди. Сурьяна и тогда не пошевелилась, прикрыла веки только, тени, падающие от ресниц, трепетно дрожали на щеках. Я склонился к её лицу, легонько скользнув губами по её мягким горячим, а потом вжался в жадном поцелуе, требовательно и порывисто сминая их, подчиняя себе, продолжая ласкать грудь. Сурьяна протянула руки, огладив мне шею, пронизала тонкими пальцами волосы на затылке, поддаваясь жадным ласкам навстречу. Кровь забилась судорожными точками, вынуждая каменеть плоть, невыносимо желая оказаться между её стройных ног.

Внутри крова стало слишком душно, трещали сучья, бились капли о полог. Я рывком сдёрнул с неё штаны, расправил тесьму на своих, высвобождая стеснённую тканью плоть. Навис над девушкой, раздвинул колени и безудержно толкнулся в желанную горячую глубину, упругую и мокрую.

Сурьна глухо охнула, выгнувшись навстречу, закинув лодыжки на пояс, позволяя мне войти глубже. Блаженство, что поднялась снизу живота, ослепило и оглушило одновременно, ударило в затылок, от этой мягкой и нежной податливости, с которой она меня принимала. Я задвигался сначала плавно медленно, а потом заскользил быстрее, ловя её губы своими, ударяясь бёдрами о её бёдра, такие желанные сейчас, до безумия, до помутнения. Это и в самом деле было похоже на безумие, острое непотребное вождение, что обрушилось так стремительно и неожиданно, как сейчас ливень на землю, просачиваясь в кровь, что бушевала в жилах бурлящими реками. Сурьяна, сбросив корку скованности, сама задвигалась навстречу, принимая целиком, расплёскивая во мне волны жара, что ударяли хмелем в самую голову. Проникнув языком в её тёплый влажный рот, я толкнулся настолько глубоко, насколько мог, выплёскивая весь пыл и возбуждение, что копилось во мне с нашей первой встречи, блажь судорогой ходила по всему телу, то подбрасывая к самому пику, то толкала в пропасть, вынуждая двигаться в ней одержимо и не мог остановиться, слыша тихие обрывистые стоны Сурьяны, распластанной под тяжестью моего тела, вздрагивающей под быстрыми короткими толчками. Несдержанно, порывисто, терзая беззащитную девушку ураганом своего желания, но всё смятение исчезло, когда долгожданная тяжёлая волна горячей лавы залила всё тело, расплавляя безжалостно. Вплеснувшись я остановился, дыша рвано во взмокший висок, не видя ничего перед собой. Сурьяна тоже замерла, сглатывая сухо, цедя маленькими глотками воздух. Я обхватил её лицо, припадая вновь к её губам, сладким, как нектар — невозможно остановиться, невозможно оторваться и насытиться, её хотелось ещё, брать вновь и вновь. Меня встряхивало от пережитого всплеска, такого яркого сумасшедшего и дикого. Втягивая, покусывая её губы, проваливаясь в вязкую обессиливающую черноту, которая по капле забирала силы, и распаляла новые. Огладив хрупкие плечи, я отстранился выскользнув из разгорячённого влажного лона девушки. Она убрала руки, смотря на меня затуманенным взглядом из-под золотистых освещённых огнём ресниц.

Впервые мне было нечего сказать, просто помутнение, просто сорвало разум, утонув в удовольствии. Я не знаю, как это назвать и тоже самое прочёл в её глазах — непонимание, стеснение, удивление. Но здравый рассудок всё же начал пробиваться, безысходно тесня полноту удовлетворения растекающейся блажи, впрыскивая яд в кровь и стало паршиво, потому что воспользовался её беззащитностью, потрясением. Просто воспользовался ей. А Сурьяне только и оставалось послушно следовать, отдаваясь незнакомцу, от которого не знает, что и ждать.

— Иди ко мне, — опрокинулся на бок утягивая в свои объятия, обхватывая пояс тонкий — пальцы смыкаются. Сурьяна, чувствуя неловкость, будто и её вина здесь была поддалась, осторожно прижимаясь к боку грудью и животом. Ливень припустился сильнее разгоняя всё больше холодное смятение внутри, заглушая грохоты сердца. — Тебе нужно постараться уснуть, чтобы отдохнуть.

Сурьяна уснула сразу, я это понял по тому, как замедлилось её дыхание. Смотрел в прореху, куда, струясь, уходил дым, тлевшие угли бросали багряные отсветы на стенки кошмы. Было непривычно и странным засыпать вместе. Я никогда не оставлял рядом с собой девиц — получив своё, уходил, не задерживаясь, хотя их у меня было не так много — не каждая могла доставить мне полное удовольствие, и не в моём нраве сближаться с теми, кого я на утро и не вспомню, по мне лучше быть одному. Только вот как могла меня прельстить эта тонкокостная девица, которая и ростом едва доходила мне до подбородка?

Я посмотрел на Сурьяну, протянув руку, убрал пряди с её лица. Потемнело внутри, когда глазам открылся кровоподтёк. Видно, не разговаривала, потому что было больно. Провёл кончиками пальцев по скуле, очертив округлый подбородок, гладкий, будто выточенный из кости. Дыхание участилось, и густой жар вновь колыхнулся по телу. Нужно остановиться, но как же это сложно, невозможно почти. И то, что не могу взять себя в руки, будоражило и озадачивало. Эта ряженая за долю мига перевернула всё во мне вверх дном.

Провёл по её губам, мягким, сухим, чувственным. Вспомнив их вкус, захотелось снова их испробовать. Мне нравилось её чувствовать под своими ладонями, мягкую, хрупкую, пахнущую чередой, сдержанную и чистую. Мне нравилось наблюдать, как розовеют её губы и щёки, будто по ним растёрли ягоды земляники. Втянув в себя смесь запахов, отнял руку и пошевелился, убивая в себе все желания. Это пройдёт, должно пройти. Утром всё встанет на свои места. Эта девица запутала, заморочила — не иначе.

Осторожно обхватив Сурьяну, так, чтобы не потревожить её сон, переложил на постель. Рубаха на ней сбилась, открывая живот и белые бёдра с золотистым пушком между ними. Во рту мгновенно стало сухо, а плоть дрогнула в позыве немедленно снова оказаться между её ног.

Быстро укрыл её шкурами и поднялся, заправил штаны. Всему виной пережитое. Завтра всё лишнее уйдёт, как дурманный сон. Нужно думать головой. Хоть и затея эта уже поздняя, когда всё уже сделано. Сделано то, чего уже никак не исправить. Впрочем, какая мне разница.

Я вышел под ночное небо вдохнуть свежести и отрезветь, походил в округе бесцельно, слушая шуршание дождя, вернулся, но не находил себе места, одёргивал себя каждый раз: не смотреть на неё, как она спит, как плавно поднимается её грудь и легко, как голубиное перо, опадает, как ложится неровный свет на её бледную кожу, золотя волосы. Я зло сощурил глаза. Всё это чепуха

Я не заметил, в какой миг утих ливень, и когда задремал, уснув, сидя на земле на шкурах, откинувшись спиной на мешки с вещами. Вздрогнул и проснулся, когда услышал за пологом голос Кресмира.

Сурьяна тоже проснулась, подскочив на месте, но тут же утихла, бросив короткий взгляд на меня. Растерянно посмотрела перед собой, собрала ворот рубахи на груди и нахмурилась, видимо, помалу вспоминала, что произошло ночью. Постыдный румянец лёг на её бледные гладкие щёки, и даже тёмные синяки нисколько не портили её невинный лик. Воздушная и сонная, она выглядела трогательно.

Стоило мне подняться, как тело тут же заныло — слишком в неудобном положении проспал полночи. Размявшись, накинул кожух и, глянув на ряженую, невольно застопорился на месте, впервые не находя слов.

— Собирайся, мы скоро будет выдвигаться, — только и бросил.

Сурьяна так же коротко глянула на меня, опустила голову, поторопившись выискать глазами одежду. Стиснув зубы, я вышел к гридням, позволяя ей одеться и пригладиться. Мужи уже собирали палатки, были приподнятые духом. А ведь и в самом деле повеселеть есть от чего: небо расчистилось от туч, звенело голубизной, только с хвойных крон падали крупные капли. Средь серых еловых стволов мутной пеленой стелился туман, разливая по земле прохладу. Пахло сырым мхом и прелостью, въедаясь в самое горло, освежая так, что грудь ходила в свободном дыхании легко и глубоко. Кровь забурлила, но вовсе не от этого, а от того, что хотелось вернуться в палатку и вновь уложить Сурьяну на постель, вжаться в её сочные манящие губы и взять. Настолько остро хотелось, что перед глазами поплыло.

— Так что наша выжавшая, не разговорилась? — подступил Кресмир со спины, что тень ходячая.

Я повернулся к нему. Кресмир весело ухмылялся.

— Ничего.

— Совсем?

— Совсем, а что? — повернулся к нему, посмотрев строго. — Кресмир, к ней чтобы не приближался и не заговаривал. Я тебе приказываю. Уяснил?

Казалось, слова гридня не тронули, но ухмыляться перестал, а глаза разом потемнели.

— Понял, — ответил он, смирнея. Видно, уже грезил о чём-то. Верно, думая, что позволю другим...

— И остальным скажи то же самое. Полезете — пальцы пообрубаю.

— Как скажешь, княже, твоя воля, — нарочито склонил кудрявую голову.

— Вот и славно.

Кресмир в молчании потоптался рядом, не находя, что сказать, развернулся и ушёл. Я посмотрел в его сторону, столкнувшись взглядом с Заром. Лучник слышал весь разговор, хмыкнул, приблизившись.

— Ты ему всю малину попортил. Он уже с утра ходит, облизывается.

Людей для похода выбирать не пришлось — один Волод устраивает немало хлопот. У Кресмира только бабские юбки на уме. Впрочем, он неплохой воин, после Зара идёт первым, потому и за главного поставил. И в самом деле, чего так вскипятился? Только почему-то это разлило страшно.

— Пусть лучше в оба смотрит. Мы разбили татей, только, может статься, что не одна их свора. Обычно головорезы разбиваются на части, грабят, а потом собираются в одном месте и делят наворованное добро. Узнать бы, кто главарь…

— Я как раз об этом и хотел сказать, — поднял голову Зар, прищуриваясь, — поговорю с ним, он мужик отходчивый, подуется и перестанет.

— А мне его обида как-то побоку, — повернулся к нему. — Увижу, что не следует моему приказу, покатится к себе на родину лапти плести.

Зар хоть и удивления не выказал, а перемялся с ноги на ногу, скрестив на груди руки.

— Ладно, — усмиряя беспричинный пыл, усмехнулся я больше самому себе, тряхнув ставшими чуть влажными волосами, — нечего тут грязь месить. Поторопи остальных, выдвигаемся.

Стоило это сказать, как полог откинулся, и наружу вышла Сурьяна.

Она выглядела смущённой и растерянной. И только мне было понятно почему. Сурьяна задержала взгляд на мне, заставляя утонуть в их густой зелени. Я отвернулся, чтобы излишне не стеснять. И как бы ни пытался быть равнодушным и делать вид, что ничего не случилось, меня словно плетьми хлестала совесть, и вместе с этим темнело в глазах от одного её присутствия рядом. Поэтому я держатся от неё на расстоянии, впрочем, как и она.

Собрались быстро — никто не хотел задерживаться в этом месте. Лошадей, что остались, пришлось вести в поводу — их придётся оставить в первой же деревне. Солнце поднималось выше, грея напитанную влагой землю, не успел заметить, как поднялся густой туман, а на небо наползли серые облака. Ехали молча. Кресмир уехал вперёд, выказывая свою обиду. К вечеру должен отойти, ничего, ему полезно встряхнуться. Ещё полдень не настал, как уже лес расступился, открывая пологие перекаты холмов, средь которых блестела река, обросшая низким ивняком по берегам. Отряд гридней, выходит, совсем немного не доехал до открытой местности, полёг в лесу от стрел татей. Скверно. Направили лошадей вдоль русла.

Мой взгляд всё время останавливался на Сурьяне, на её хрупких плечах и тонком стане, на том, как она держалась в седле прямо и в то же время расслабленно. Она старалась держать расстояние от гридней и стараться быть как можно незаметней. Я отрывал взгляд, уводя внимание на окружение, но снова возвращал его на ряженую. Если ночью думал, что всё пройдёт, то ошибся. Всё стало ещё хуже. Я мысленно раздевал её, срывал шапку, разбивал тяжёлые медные волосы по плечам и спине, пронизывал пальцами и впивался в эти сочные губы, как необузданный зверь — дико, кусая их и терзая, слыша судорожные вдохи, чувствуя дрожь. Её податливое женственное тело затмевало мне ум. Оно было искушением. И при мысли, что беру её вновь, волны жара ударяли в голову беспрерывно, опускаясь к животу. И невозможно умерить этот поток, который прорвался во мне плотиной — это не в моей воле. Я тянул в себя воздух, что струился по пологим холмам свежестью и влажной прохладой, принуждая себя утихнуть.

Лейник тянулся, казалось, бесконечной лентой. Небо хмурило, верно, снова будет дождь к вечеру. В этих окрестностях уже должна была показаться деревенька, но луг оставался пустынным. Мы делали только короткие привалы, спеша добраться до первого селения.

— Похоже, заночевать на берегу придётся, — выдохнул Зар, вглядываясь в туманные дали.

Закрапал дождь, орошая сочную молодую траву, что за эти три дня, пока шли через лес, поднялась и загустела хорошо. Сурьяна на голос лучника обернулась, но, столкнувшись с моим взглядом, тут же отвернулась. Поднял голову, вглядываясь в низкие растелившиеся по небосклону серые тучи, мелкая крупа облепила лицо и волосы — похоже, что так и будет идти всю ночь.

— Пока рано останавливаться, проедем за ту излучину, а там посмотрим.

Загиб русла не таким и коротким оказался, темень опустилась такая, что и дороги уже не видно, и морось не прекращалась. Но недаром проделали путь — впереди огоньки тусклые завиднелись. Проехали ещё немного — показались очертания крыш в светлой полосе окоёма. Дворы, погружённые в серую мглу, стояли на взгорке, а позади берёзовая роща раскинулась, окутанная седым туманом.

Как только приблизились к первому частоколу, залаяли псы, поднимая в округе шум. Хозяин крайней избы в овечьей душегрейке — бородатый и крепко сбитый мужик — поспешил встретить путников, выйдя в ворота. Настороженно обвёл очами всадников, да увидев, что опасности и нет никакой, расправил плечи.

— Здрав будь, хозяин, — выехал вперёд я.

— И тебе поздорову, — тут же ответил мужик.

— Пустишь под кровлю путников на ночлег?

— А что же пустить, коли зла не несёте, — хозяин обвёл оценивающим взглядом видных воинов и умиротворился совсем. В воротах появились ещё двое мужей, моложе значительно, рослые да угловатые — видно, сыновья.

— Открывай, Волош, — велел, — меня Добромыслом звать, проезжайте, место всем найдём, как раз вечеря, вовремя вы подоспели, прямо к горячему столу, — засуетился Добромысл.

Распахнули настежь, гридни под лай псов один за другим проехали внутрь.

— Тавра, чего на пороге топчешься, видишь, гости — справь еды побольше!

Женщина, что вышла на шум, встрепенулась да назад ушла вглубь избы светлой.

Дождь припустился сильнее. Волош, заперев ворота засовом деревянным, вместе с братом подхватили под уздцы жеребцов гридней и повели в постройки хозяйские.

— Кто же у вас тут в веси за старшего? — спросил, спрыгнув на землю.

— Я и есть староста, — выпятил грудь Добромысл.

Я оглядел высокую избу с крутым лестничным подъёмом в горницу.

— Слышал ты, что разбойники тут у вас водятся?

Лицо Добромысла вытянулось чуть, а плечи опустились.

— Откуда же взялись они?

— Ты будь теперь осторожен, Добромысл, и кого попало не привечай.

Мужчина застопорился, но быстро нашёлся.

— Проходите, а то промокнем до нитки, дождь-то как расходится.

Староста направился к крыльцу, Волод и Кресмир за ним следом потянулись. Я обернулся, выискивая Сурьяну. Она стояла в стороне под дождём, строгая и стойкая. Бледная и уже изрядно промокшая. И откуда в такой маленькой девчонке столько силы?

Покинув место, где только что разговаривал со старостой, приблизился, нависая над ней, разглядывал некоторое время её блестевшее от дождя лицо, погружаясь в зелень глаз, что такими яркими были в свете угасавшего заката. Она даже не двинулась с места, не дрогнула и глаз не отвела.

— Я так понимаю, раскрывать себя ты не желаешь? — оглядывая её одежду, а точнее свою. — И как же тебя назвать, отрок?

Сурьяна сомкнула плотно мягкие губы.

— Тебе виднее, — ответила уже серьёзно.

Я опустил взгляд на её влажные губы, и так захотелось приникнуть к ним, что едва нашёл в себе терпение не сделать этого здесь, на открытом дворе под чужими взглядами.

— Пойдём, — накрыл её холодные мокрые пальцы, сжал, согревая, направился к крыльцу. Сурьяна послушно последовала, оторопев немного. Но я сам не знал, не понимал, что делаю, мне просто хотелось её касаться.

Мы поднялись по ступеням, пальцы Сурьяны выскользнули из моей ладони. Я обернулся. Опустив быстро ресницы, она проскользнула вперёд, спеша отдалиться.

— Постой, — сжал локоть.

Сурьяна резко обернулась, когда я склонился ближе, смотря на удалявшегося Добромысла.

— Держись лучше рядом со мной, — прошептал ей на ухо.

Её тёплое дыхание скользнуло по лицу, и в этот миг представил, как глаза ряженой стали зеленее. Она кивнула едва заметно — согласилась, и рвано выдохнула. Выпустил её, проходя вперёд.

Широкая горница вместила всех мужей. Пахло, как и в любой другой избе, где жила большая семья — хлебом, травами и варёной чечевицей. На стол женщины дома, торопясь, уже несли снедь. Сыновья старосты сдвинули скамьи, чтобы все могли разместиться. Сначала разговор не ладился, но когда наполнились чары брагой, беседа свободно полилась, хотя сыновья Добромысла настороженно приглядывались, рассматривая каждого гридня.

Сурьяна ни на кого не смотрела и почти ничего не съела. Гридни шумели всё громче, и уже скоро в дом старосты потянулись и другие мужи, присоединяясь к столу, любопытствуя, кого принесло в столь позднее время. Разворачивалось целое гульбище, и уже выпита мной не одна чара браги. Запоздало понял, что глушу вихрь, что поднимался во мне от близости Сурьяны, от её робости и стеснения. И всё же нужно позаботиться о ней — устала ведь с пути, да и слушать хмельные речи, мужицкий грубый разговор — незачем. И прежде нужно найти клеть подальше от поднявшегося гомона, который, судя по приходу гостей, не утихнет до самой зари. Подозвав Добромысла, я спросил себе место для ночлега. Тот услужливо закивал, глядя на поникшую Сурьяну, верно, подумал, что отрок — родич мне какой, но тем лучше. Повёл в другую часть дома, подальше от гуляющей братии.

Шли по тёмному переходу. Тускневшего света, что лился из горницы, хватало, чтобы рассмотреть шедшую впереди девушку. Хоть одежда ей и была велика, но облегала изгиб спины, округлые бёдра, которые пленительно покачивались при каждом шаге, вынуждая меня медленно, но неотвратно соскальзывать в жидкий огонь возбуждения. Виной тому была и выпитая брага, что туманила голову и путала мысли, вызывая не самые приличные образы. Пока Добромысл довёл до жилой клети, во рту у меня пересохло. Отголоски воспоминаний и нетерпеливых обжигающих прикосновений прошлой ночи плескались в теле — совершенно необъяснимое безумие. Меня сильно заштормило, когда староста впустил нас в приготовленную его женой клеть. Тут уже горели лучины и постелена лавка, брошен на пол и тюфяк. Староста ушёл.

Сурьяна огляделась, стянув с себя шапку, которую не могла снять до сих пор, медная коса скользнула на спину змеёй до самой поясницы. Неподвижной тишиной наполнилась клеть, обволакивал золотистым тягучим светом воздух, делая его почти плотным. Или мне это чудилось, потому что дышать стало совершенно нечем.

— Ложись на лавку, — велел ей, когда она посмотрела в сторону соломенного тюфяка. Собственный голос казался каким-то чужим, хриплым, бессильным.

Сурьяна повернулась. Мой взгляд опустился на её блестевшие в свете огня губы. Наверное, её тоже мучала жажда. От того, что она их постоянно прикусывала, они были чуть опухшие и ярко бордовые. Невозможно сдерживаться и не приникнуть к ним. Этому наваждению должно быть объяснение, но его не было. Эта девица обладала какой-то неведомой силой, тянула к себе, будто безвольного мальчишку. Я сделал над собой неимоверное усилие и отступил, и только когда толкнул плечом дверь, смог оторвать от неё взгляд — вышел, оставив застывшую на месте Сурьяну, озаряемую золотистым туманом света от колыхавшегося языка пламени.

Вернулся к столу, где уже и места не осталось, куда можно присесть, но Зар озаботился о том, расталкивая, освобождая лавку. Я пил наравне с остальными, слушал и веселился, но каждый раз ловил себя на том, что мысли мои были рядом с ней, вокруг неё и в ней — постоянно. Я представлял, как она раздевается и ложиться в постель, как укрывается одеялом, как переливаются латунью её волосы в дымном пропитанном еловой смолой полумраке, как подрагивают тёмные ресницы на бледных щеках, и как становятся влажными губы, когда она их кусает. Я даже не понял, в какой миг стал слишком пьян. Стены качались, а тело отяжелело и стало ленивым, размягчённым. Уже перевалило за полночь, но шумная свора всё не расходилась. В какой-то миг я поднялся, посчитав, что, если выпью ещё хоть чару, то завтра не встану. Оставив гридней гулять за застольем, велев Зару присмотреть за ними, отправился в клеть.

Лучины уже прогорели, стало темно, только тлевший пепел разбавлял у дальней стены полумрак. Я в полной тишине скинул с себя верхнюю одежду, запустив пальцы в волосы, вдохнул глубоко, чтобы унять круговерть и подпирающий к горлу ком. Посмотрел в сторону лавки, где должна спать Сурьяна, но в кромешной темноте ничего не рассмотрел, да и плыло, колыхалось всё внутри. Пройдя к тюфяку, опустился на него, едва не рухнув, и почувствовал рядом её. Сурьяна, проснувшись, поспешила отстраниться.

— Я же сказал, чтобы легла на лавку, — прошипел сквозь зубы, злясь непонятно на что, но жар, что держал в себе весь вечер, с новой силой обдал с головы до ног, качнулся к ней, едва она поднялась с места.

Сурьяна задышала глубоко и часто — я слышал, настойчиво огладил её плечи во мраке. Не помнил, в какой миг навис над захваченной в плен Сурьяной. Судорожный вздох вышел из раскрывшихся губ девушки. Я накрыл их, в темноте впиваясь в жадном томительном поцелуе — не остановиться. Уже нет. Сжал её тонкие запястья, закидывая за голову, углубляя поцелуй, проникая языком в её жаркий рот, перекрывая дыхание. Вихри возбуждения ударили одновременно в голову и в пах. Сурьяна, пригвождённая к полу, заёрзала подо мной, высвободиться пытаясь, а потом бросила всякую попытку и, наконец, ответила на поцелуй, который становился всё томительней, тягучей, слаще: вся она мягче становилась, разомлевшей, раздавленная моим напором.

Спустился губами к шее, делая влажную дорожку, её запах дурманил ещё сильнее, бил наотмашь. Ощутил краями губ горячую вену, трепыхавшуюся судорожно под тонкой кожей. Сурьяна сглотнула, прикрыв ресницы, предоставляя мне всю себя, дразня, лишая рассудка. Прихватил губами нежную мочку уха, и дыхание девушки сбилось. И всё же в этом было что-то неправильное, что-то необузданное и дикое. Только желание плоти, но с которым невозможно бороться, укрощать, подавлять. Рядом с ней я будто срывался с обрыва и упоённо бросался в пучину жара и вожделения. Слишком всё смешалось, перепуталось, как трава на ветру. И сейчас я пьян, и совершаю то, что не нужно делать. Через тяжёлый шум в голове всё же пробился проблеск здравомыслия, в какой-то миг я нашёл в себе силы отступить. Дыша тяжело ей в шею, отстранился, позволяя и ей перевести дух. Нужно держаться от неё подальше.

Сбросив оцепление, Сурьяна пошевелилась, выбираясь из-под меня, перебралась на лавку, поспешив укрыться одеялом. Я опрокинулся на спину и прикрыл веки. Всё кружилось в тошнотворном котле, и чувство неудовлетворённого желания давило нещадно. Уж лучше бы не пил столько браги — всё вышло куда хуже, чем думал. За общим столом пытался заглушить все чувства, притупить, а вышло наоборот.

Рванул ворот рубахи, который колол и душил, слыша, как по стенам и кровле глухо стучал дождь — хорошо бы сейчас на улицу выйти под ливень, промокнуть до нитки, да очухаться малость, потому что проклятое не выплеснутое желание, наваждение причиняло невыносимую муку. Сурьяны хотелось касаться, искать в темноте её губы и владеть ими, забираясь руками под тонкую рубаху, накрывая груди ладонями, сжимать их и проникать в горячее лоно. Её терпкий и сладкий запах щекотал нос, делая меня ещё пьянее. Я оказался словно в ловушке, но меня никто не держал, эта ловушка была иного рода, сотканная из собственных губительных для меня чувств, которые девушка вызывала во мне, побуждая хотеть всего этого. Я будто угодил в топь, в которой медленно, но неизбежно тонул.

В какой миг я уснул, провалившись в оглушающую черноту. Мой сон был крепкий и слишком короткий, но так только казалось, потому что, когда я открыл глаза, уже светало, и клеть заполнял холодный рассвет.

Обведя мутным взглядом холодный низкий потолок и бревенчатые стены, сухо сглотнул — в глотку, будто песка насыпали. Вслушался в тишину — ей полнился весь дом. Страшно захотелось пить. Я резко повернул голову к лавке, где должна спать Сурьяна, и мгновенно сел, не увидев девушку. Не замечая прострелившую затылок боль, в непонимании лихорадочно оглядывал пустую постель и смятые одеяла.

Всплеск воды за спиной заставил обернуться. Сурьяна стояла у кади, босая, только белёная рубаха чуть скрывала икры, волосы, чуть спутанные от сна, струились по спине до поясницы. Она смотрела на меня немного испуганно и недоумённо, медленно опустила ковш, из которого только что пила. Мне её уже приходилось видеть размягчившуюся и изнеженную сном, но сейчас она будто сияла изнутри, такой жемчужной казалась её кожа, бледное лицо в обрамлении медных волос приковывала к себе взгляд.

Она, видимо, смутившись, растерянно отвела взгляд и молча попятилась к лавке. В тот же миг за дверью послышались шаги, дверь распахнулась, и я едва успел подняться с тюфяка, заслоняя собой скользнувшую под одеяло Сурьяну, как непрошеный гость заглянул внутрь. Из-за приоткрывшейся створки появился Добромысл, весьма бодрый и выспавшийся. А мне остро захотелось придавить створкой его голову, чтобы неповадно совать нос, куда его не зовут. Но быстро успокоился — староста ведь ни сном, ни духом, что со мной рядом девица. Я прошёл вперёд, вынуждая Добромысла отступить в полутёмный переход.

— Разбудить пришлось — узнать мне нужно, собирать вас в дорогу или нет? Ливень до сих пор льёт, будто Сварог решил всё небесное море на нас вылить. Не дороги, а хлябь одна, боюсь, увязните где-нибудь. Обождать нужно, пока ненастье стихнет.

Гадство! Голова загудела ещё сильнее. Оставаться, конечно, желания никакого не было, но только деваться, выходит, некуда.

— А Кресмир где?

— Так не добудился, — хмыкнул Добромысл, прищуривая хитрые глаза. — Брага да мёд у меня крепкий, оно и понятно, почему так сморило.

Я мрачно смерил его взглядом. Староста перевёл взгляд на дверь, за которой осталась Сурьяна. Я перехватил его быстрый взгляд.

— Нам другую избу искать или здесь оставишь?

Конечно, к другим не совсем хотелось подселяться — лишние разговоры, уши и глаза. Я хмыкнул самому себе — с каких пор я стал таким осмотрительным и осторожным? С каких пор в моей ватаге появилось что-то такое ценное, что я остерегаюсь лишних слухов? Меня будто укололи иглами со всех сторон, когда всё естество обратились к той, что была сейчас за моей спиной.

— Так неужто обидел чем-то, что спрашиваешь так? — приосанился Добромысл, будто мои слова его и впрямь задели.

— Нет, не обидел, мне на руку будет, если оставишь.

— Гостите, сколько потребуется, — положил широкую ладонь на свою грудь Добромысл. — Жена сбитня приготовила, оно сейчас самое то, — добавил он уже умиротворённо.

А мне хотелось, чтобы он скорее ушёл. Староста будто услышал мои мысли, не стал задерживаться больше, отступил, а я, наконец, вернулся в клеть, едва соображая, что к чему, потому что голова стала чугунной и трезвонила страшно. Ко всему я был в скверном духе. Потому что вчера так и не получил того, что давил в себе весь вечер и полночи.