Глава 3

Плеснув в лицо горсть горячей воды, обмыв шею и грудь, я выпрямилась, смотря на брусья стены замутнённым от мокрых ресниц взглядом. Ветица — воструха, которую приставил мне отец для помощи и пригляда, подала рушник, чтобы я скорее обтёрлась да в чистое одеться поспешила, будто боялась, что в дверь войдёт кто чужой, хотя она плотно на засов заперта: войти можно, разве что порубив ее на куски. Двери у хозяина двора добротные, не смотри, что захолустье, но волнение вострухи мне были понятны: с неё отец первой спросит, коли что со мной случиться. Да ещё днём разволновалась Ветица сильно, что я всё же уходила с постоялого двора, пока она после пути долгого незаметно для себя прикорнула малость. Но мне и нужно было на торговую площадь сходить: гребень свой я сломала, когда спрыгивала с седла — зацепился за луку и хрустнул пополам. А как без гребня с нечёсаной косой, ещё неведомо сколько времени? Конечно, чего юлить, можно было бы отправить Ветицу, но мне хотелось самой прогуляться, окунуться в людское море, раствориться в этом потоке шума и колготы. И так уже третий день в пути — одичать можно. А что мне бояться? Обрядилась так, что отец родной не узнает.

Я взяла у женщины рушник и принялась отирать лицо и грудь. Нырнула в просторную домотканую рубаху, которую сразу же подставила Ветица, завязала тесьму на вороте, и взгляд упал и на лежавший на столе новый гребень, который я выбрала. И меня сразу варом будто облило, как только вспомнила ту неурядицу, что случилась со мной у лотка. Тот незнакомец с серо-голубыми глазами, кажется, он сразу понял всё, что отрок и не отрок вовсе, потому что так не смотрит мужчина, как смотрел он на меня — будто насквозь, сдирая рубаху за рубахой. Я даже поёжилась. Да и ясно, что гребень неспроста подарил, давая понять, что его не проведёшь так просто. И снова меня будто укололо чем-то острым. Не нужно было этот подарок принимать! Разозлилась от бессилия, что уже ничего не исправить. Пришлось взять и уйти быстро — внимания лишнего мне не нужно было, схватила и побежала. Хорошо, Лютобора с собой взяла иначе и не знаю, чем бы всё кончилось.

А тот юноша с виду обычный, в справной походной тёплой одежде, почти без убранств излишних, разве что на запястье блеснул медью обруч, выказывая человека и не совсем простого — не каждый селянин похвалиться может такими украшениями. Да и гребень подарил … Может, сын старейшины или купца какого, прибывший издалека. Так что и не прост был незнакомец случайный.

Я тряхнула волосами. И сама не понимала, что так зацепило, почему волнение, взявшееся не пойми откуда, только раскручивалось горячей воронкой. Расчёсывала волосы медленно, проводя гребнем по всей длине — от корней до самых бёдер, отмечая, как переливаются пряди в свете лучин всеми оттенками медного, как обруч на руке незнакомца. Это занятие успокоило постепенно, и даже спать захотелось, веки потяжелели, а голова пустой стала совсем. Закончив, поднялась, зевнув. Нужно ложиться спать, завтра в дорогу, чуть порозовеет небо. Лютобор предупредил, что во двор ещё люди прибыли, не хотелось бы им показываться на глаза. Да и не нужно.

Забралась под приоткрытое Ветицой одеяло, утонув в прохладной мягкости постели, закрыла глаза, ощущая, как по телу проходят тёплые волны, как уходит усталость и расслабляется каждая мышца. Хорошо. Хорошо, что не встретимся больше. Признать стыдно, что раскусил, где это видано, чтобы девушка мужское рубище нацепила на себя.

Сонное марево быстро опутало, я провалилась в вязкую глубину сна и ощутила тяжёлое дыхание. Настойчивые мужские руки обвили меня вокруг пояса и притянули ближе, прижимая к крепкому телу.

— Сурья-я-яна, ты такая, нежная, сладкая. Маленькая моя, так пахнешь… Будь моей… Останься, прошу… — шептали горячие губы, скользя по шее и оголённому плечу.

Мутилось всё в голове с каждым произнесённым словом мужчины, что ком в горле встал, и грудь наполнилась густым нектаром — так сладостны были эти слова, так жгуче-проникновенны, что внизу живота потяжелело, а между бёдер сделалось горячо и в то же время легко и мягко, будто я вошла в реку по пояс. Я подняла ресницы, посмотрев на того, кто мог говорить такие слова, чей голос, такой неуловимо знакомый, так приятно ласкал слух, как горячий вечерний ветер, и застыла, смотря в серо-голубые глаза, задохнулась, когда узнала в нём, того незнакомца, с которым столкнулась у торгового лотка. Изумление вместе со смущением густо залило лицо варом, но я снова закрыла глаза, когда ладони его легли на грудь, смяли судорожно и сдержанно, подчиняя, заставляя забыть обо всём и довериться. Он вобрал сосок моей груди в рот, потянул в себя, и от горячих губ его потекла судорожная волна по животу, растекаясь по бёдрам, он плавно проник в меня, толкаясь глубоко.

Я отдавалась ему. Его твёрдые удары, скольжения каменой плоти внутри меня, крепкий захват снаружи и мягкое проникновение раскачивали во мне сокрушительные тугие волны, будоражили, обволакивали, как река тело, пробуждали что-то потаённое, скрытое, непознанное ещё мной, но в то же время тело моё знало, что именно, отзываясь на каждое прикосновение желанного мужчины, заставляя трепетать под горячими ладонями в крепких тисках. Голова закружилась от подступающего глубокого и душного удовлетворения, оно кипящей смолой плескалось во мне, суля разлиться рекой. Задрожав, я застонала, готовая вот-вот сорваться и упасть в раскрывавшее подо мной кипящее жерло, распадаясь на сотни горячих брызг. У меня перехватило дыхание, я ухала вниз. Из моих губ вырвался громкий стон, а потом меня резко подбросило вверх, вынуждая замолкнуть и задержать дыхание.

Я упала обратно на твёрдую лавку, только оказалась не в руках незнакомца, а объятиях того, чей терпкий горячий смолистый запах пробрался под самую кожу. Ведар, ты? Пытаюсь рассмотреть в темноте предбанника. Он пристально смотрит мне в глаза и держит крепко, будто пытается понять что-то, раздумывая. Его карие глаза под тёмными взъерошенными прядями затуманены. Крепкий запах браги обдал меня. Я не понимала, что делать: оттолкнуть или, напротив, прижаться ещё плотнее, прильнуть к горячим губам. Но Ведар решил всё за меня.

Сам не свой обезумевший и одичавший, будто рассудок потерял, набросился на меня, разомкнув мои колени, разрушая последнюю преграду, разламывая корку льда смущения и сомнения, что ещё сковывала моё тело. Я выгнулась ему навстречу, запуская пальцы в завитки волос, потянула, подставляя оголённую грудь жадным и обветренным губам. Его желание било в макушку волной жара, и противостоять ему не было сил, когда он прижался пахом, чуть покачиваясь, как крепкий ясень на ветру, твёрдой возбуждённой плотью. Безумно захотелось ощутить его внутри себя до мучительного стона. И, вместе с тем, страх перед неведомым рассыпался по коже горячими углями, как сотни укусов, когда он касался меня губами и пальцами там, где постыдно и думать. Стыд жёг не хуже дыхания и ласк Ведара, распаляя жажду, рождая внутри свинцовую тяжесть. Он обжигал мои плечи поцелуями, стягивал рубаху с груди всё ниже. А потом я будто в пропасть упала, от острой боли между ног. Ведар толкался в меня безудержно, целовал лицо, собирая губами влагу, и бормотал что-то неразборчивое, кажется, слова утешения, и его голос звучал как-то сдавленно, обрывисто, рассеянно.

— Приду свататься к тебе, и придется жить не с молодым парнем. У меня дом добротный, не хоромы княжеские, но в тесноте да не в обиде — уживёмся. Хочешь такого, Сурьяна? Скажи, хочешь? Ты же умница, Сурьяна, ты достойна лучшего, — бормотал он, сжимая мои плечи, улыбаясь как-то сдавленно и судорожно. А я его почти не слышала, задыхаясь от саднящей боли между бёдер и чего-то липкого.

Я вздрогнула, проснувшись, хватаясь за одеяло, как будто и впрямь падала куда-то — тело ломило ужасно. Не сразу поняла, где я, но очертания клети в тусклом свете всё больше проявлялись. Постоялый двор на окраине Дейницы.

«Это всё сон, сон, сон», — повторила про себя, кривясь от боли, хватая воздух клочьями. Мгла сновидения рассеивалась помалу, словно туман, таяла, уползала в холодные тени. Отдышавшись, я вновь огляделась в полумраке.

Лавка Ветицы пуста. Видно, вышла по нужде какой. Пахла чуть терпкой гарью угасшая лучина. Пели петухи на заимке, предвещая скорый рассвет. Я потёрла шею, сбрасывая таявшие с каждым вдохом оковы сна. Видимо, этот кошмар никогда меня не оставит. Хотелось бы выскоблить из памяти этот злосчастный вечер. Вечер, когда я совершила непоправимую ошибку. Заново испытывая, как давили нещадно грубые руки Ведара, терзали тело, под себя подминали, сковав так, что не вырваться, и как двигался во мне бешено и одержимо, а мне только оставалось терпеть и ждать, когда эта пытка закончится. И сколько было много крови потом. Перед глазами багряные разводы с внутренней стороны бёдер.

Следы я скрыла, и чудо, что никто не увидел, хоть глаза у меня поутру красные и стеклянные были от слёз, и губы в кровь искусанные. Конечно, я не хотела идти за Ведара, и то, что случилось между нами, лишь моё помутнение — видно, чей дурной глаз спутал наши дороги вместе под заревом разгорающихся жаром купальских костров. Не хотела я этого, не по своей воле, и по своей — в то же время.

Я повернулась набок, шумно выдыхая, прогоняя воспоминания, но они, как горький дым, заполняли меня, становясь всё гуще, ядовитей, что грудь жгло.

Утром Ведара нашли в реке мёртвым — утоп. Кто-то даже придумал, что речная дева его заманила и утащила под воду. Только я одна знала, что он был крепко пьян… И после того, как взял меня, пошёл к руслу, а я поплелась прочь, спеша спрятаться, забиться куда-нибудь, чтоб не нашёл никто.

Да, Ведар напоследок отговорить меня пытался, чтобы не призналась ни в чём домочадцам. Моя тайна, которую ношу уже вторую зиму, так и останется со мной.

Надо же присниться такому. Воспоминания хоть и настигали меня, но уже реже, намного реже, но еще били наотмашь, что порой дыхание вылетало из груди. Лицо моё вспыхнуло, когда сквозь толщу грязного марева пробился образ незнакомца и того постыдного, что снилось мне. Щёки запекло сильнее. Душное волнение прокатилось по всему телу до самых кончиков пальцев рук. Как будто в яви всё произошло. И по имени назвал... Сердито поджав губы, я скосила взгляд на гребень, которым с вечера волосы расчёсывала, он по-прежнему лежал на столе.

— И за что мне такое, пресветлая Лада? — прошептала глухо.

Полежав ещё немного, просыпаясь помалу, я села, выбираясь из-под одеял, опуская босые ноги на прохладный дощатый пол, встала, соскользнув с постели, медленно прошла к оконцу. Приоткрыв волок, выглянула наружу. С жадностью втянула в себя сладкий, пропитанный нектаром весенним воздух. Стынь утренняя дохнула в лицо, охладив бодряще, встревожив пряди волос, смахивая дурноту и тяжесть.

Холодно-розовый восход разливался костром у самого окоёма, разгоняя мглу и темноту. Красивый сегодня восход. Волнующий. Здесь на окраине городища тишина и благодать, а впереди — путь не близкий до Воловьего Рога. До следующего городища теперь далеко, леса и маленькие деревеньки только.

Половицы за спиной скрипнули, я закрыла волок и повернулась, встречая Ветицу сдержанной, но приветливой улыбкой, пряча от вострухи глаза. Та выставила на стол снедь, которую принесла с собой, принудила поесть перед тем, как в сёдла подняться, всё лепетала что-то, но мыслями я уже была в пути. Хотелось уже поскорее вырваться из топких, тревожных воспоминаний.

Перекусив лепёшкой и выпив ягодного взвара, поспешила одеться. Натянув на себя вновь мужскую рубаху и порты — так было мне спокойнее и удобней — подпоясалась, спрятав косу под шапку, одела кожух. Ветица наблюдала за мной, пряча улыбку.

— Косу спрячешь и губы так подожмёшь — ну точно отрок, не отличишь.

Я хмыкнула. Один глазастый смог отличить. Не стала ей на то отвечать, хотя очень хотелось рассказать о случайном незнакомце, да с чего бы ради, уж и забыть пора. Рядом со мной не было, кому можно было сердце своё открыть, поделиться тревогами и ожиданиями. Да и, признать, не умела я душу свою распахивать настежь, выставляя напоказ всё — казалось, стоит чуть приоткрыться, как ударит кто по самому уязвимому.

Собрав вещи, коих было не так и много, Ветица позвала гридня забрать скрутки постели и шкур, которые они сложили на лавке. Хорошо, что много барахла не стали взваливать на лошадей, решая налегке переправиться. Вместе мы вышли на крыльцо, после тёплый избы пропитанной хлебом и ягодами сладкими, сырость утра ощущалась особо резче, что время нужно пообвыкнуть. Спустились во двор, который, несмотря на светлевший небосклон, всё ещё утопал в туманной мути сумрака. Шагая по размягчённой дождём земле, огляделась. Хмарь на небе за ночь расползлась, и теперь поблёскивала серебром россыпь звёзд. Заструилась по двору речная свежесть, напоенная запахом молодой травы и камыша. Я обвела взглядом постройки и заметила, как будто тень чья мелькнула на дальнем крыльце, будто кто-то только поднялся по порогу да вошёл внутрь дома, где со вчерашнего дня никого и не видно было.

— Дай, Стрибожич, путь бесхлопотный, — прошептала воструха.

Я глянула на неё, улыбнувшись женщине, потом вновь на крыльцо пустующее — привиделось, знать.

Всеясен подвёл мне уже взнузданную кобылу. Из пристройки дальней, намного скромнее, чем дома постоялые, поспешил к нам сам хозяин. Бородатый, крепкий, шагал через двор, выпуская клубы пара, кожух его нараспашку, даже шапку забыл надеть, чтобы успеть проводить как следует рано поднявшихся гостей.

Я торопливо передала Лютобору оплату за постой.

— Расплатись, — велела.

Вторак приблизился, вставая перед Лютобором. Он думает, что Лютобор здесь за старшего — глава. Десятник вручил плату, Вторак скользнул взглядом по засуетившимся гридням, что уже один за другим попрыгали в сёдла.

— А вы как собрались путь держать — по реки или конными отправитесь?

— А тебе-то какое дело? — полоснул Лютобор строгим взором — по-другому он и не мог. Десятник, он и есть десятник, мёд лить не его удел.

— Упредить хотел, — передёрнул плечами крепкими Вторак, опуская взгляд на меня и вновь возвращая его на Лютобора, — вчера слух до нас дошёл, что тати в Ворожцах лютуют, грабят, убивают, не один обоз распотрошили, звери. Поосторожней бы…

Лютобор кивнул, расслабляясь — теперь как сказать, что весть плохая. Я глянула на Ветицу, та побелела немного. Скользнула взглядом по длинным срубам, невольно вспоминая, что здесь мы ночевали не одни. Чужие кони в стойле: шесть жеребцов — не много, но и не мало. Тут уже к любому после таких слухов приглядываться станешь да остерегаться. Хотя абы кого Вторак не станет привечать.

— Все сейчас по реке больше, да вы, наверное, и не найдёте свободной никого, слишком вас много. Переждали бы, пока поутихнет.

Лютобор настороженно сощурился — уж не запугивает ли Вторак, чтобы задержались гости да побольше заплатили? Я утянула за собой Ветицу — нечего слушать пустую болтовню. Ведано, что Ворожцы — самое тихое место в округе. Да и кого тут грабить? На много вёрст впереди ни одного крупного городища, кроме Дейницы, и если и ходят крупные торговцы с ценностью, то только по Сохше. Воструха хоть и насторожилась, да вида сильно не показывала.

Как только вернулся Лютобор, Ветица оседлала свою гнедую низенькую кобылку, а я поднялась в седло, к которому уже привыкла основательно, не натирая больше грубой седловиной нежную кожу между бёдер. Укол совести всё же пронизал — измучила женщину, отказавшись от обоза. Лютобор посмотрел вдаль, карие глаза десятника потемнели.

— Что скажешь? — всё же спросила.

— А тут и говорить нечего, княжна, — отозвался он, — на торжке вчера были, никто о разбойниках не разговаривал. Вторак может и правду говорит, но прав он — на ладье только тебя можно пристроить, но одну не отпущу. Князю обещал в целости и сохранности доставить до Воловьего Рога и обратно, и слово своё сдержу, — и в подтверждения тому Лютобор намотал на кулак поводья, положив ладонь на торчащий из-под суконного плаща меч.

Покинули постоялый двор, пуская жеребцов по выбитым колёсами чёрным колеям. Лютобор дал знак Всеясну и Далико замкнуть цепь, сам оставил остальных гридней и погнал коня, вперёд вырываясь.

Осталась за спиной околица городища, открылись раскинувшись во все стороны луга с холодными мглистыми оврагами, поросшие ивняком и сухими вётлами прошлогоднего бурьяна. Ярилово око выплывало из-за окоёма медленно, сверкая золотым алмазом, разливая во все стороны желанное ещё нежное тепло, в котором хотелось нежиться и купаться, подставляя своё лицо, ощущая на коже губ и веках игру лучей. Но уже скоро сажевые облака начали наползать с севера, затягивая небосклон хмарью, и стало ещё темней, когда наш небольшой отряд погрузился в старый сосновый бор.

Как бы не просила Стребожича не лютовать сильно, но напрасно — у природы иные замыслы: бог посылал своих внуков — ветра, нагонять тучи, давая дорогу Перуну. На несколько дней затянуло всё плотными низкими облаками, похолодало ощутимо, приходилось чаще останавливаться, когда после крапающей мороси с неба обрушивался вдруг ливень. Сооружали палатки, разжигали костры да сушили промокшую до ниток одежду, надеясь, что уже к следующему дню доберутся до Лейника, а там и деревеньки попадаться станут — всё не под небом ночевать.

На третий день стихия поутихла, расползлись плотные, казалось, на вечность осевшие над лесом брюхатые тучи, показывая небо, такое прозрачно-голубое, просачивавшееся сквозь тонкое кружево серых облаков, прямо как глаза того незнакомца. Он почему-то не выходил из головы, я как не гнала это от себя, верно, сон тот постыдный тому виной… Ко всему горчила на кончике языке досада невысказанная на богов, наверное, что сплели эту встречу короткую, но от чего-то до сих пор не забытую.

Просвету радовались недолго, уже к полудню вновь заволокло, погружая всадников в сырую мглу.

Дрога тянулась средь старых сосен, и конца ей не было видно — и сегодня не доберёмся до реки. Совсем потемнело, ползли тучи над кронами, стремительно меняя очертания, клубясь и перекатываясь, громоздясь всё гуще — никак опять польёт стеной. Нужно было разворачивать лагерь да успеть укрыться, пока ещё было на то время, чтобы не вымокнуть насквозь, продрогнув до костей, да все надеялись, что попадётся какая-нибудь деревенька, понукали лошадей, торопясь.

Проехав ещё несколько верст, ни одной веси так не встретилось. Кмети уже ворчать начали, дёргая поводьями, невольно останавливая лошадей, желая уже поставить палатки. Лютобор всё медлил, всматриваясь в серую мглу бора да, стискивал челюсти. Что-то десятника настораживало, только с нами — женщинами — делиться не хотел. Пустил одного гридня вперёд зачем-то, долго переговаривался с Всеясном. Уже брызнули первые холодные капли, а место подходящего всё не попадалось, сыро кругом, так, что копыта коней глубоко проминали землю.

Лютобор всё же подал знак остановиться, велел разворачивать полотнища недалеко от обочины, пока совсем не стало поздно. Дождь зарядил чаще.

— Лютобор, что такое? — все же спросила, поравнявшись с десятником, выглядывая из-под полога плаща, коим заботливо укрыла с головой меня Ветица.

Лютобор обернулся, сурово нахмурившись. Шаркнула со свистом стрела, вонзаясь прямо в горло десятника, простреливая насквозь. Лютобор всхрапнул, рухнул с седла, сбитый неожиданным ударом, распластался на взрыхлённой копытами земле.

Только и успела охнуть, как гридни вскинулись с места, разрывая мгновение ошарашенного молчания, бросив всё, выхватывали кто мечи, кто луки. Взвизгнула и утихла Ветица, испугавшись дико. Всеясен сдёрнул меня с седла грубо, толкая за спину, тут же окружили остальные гридни, пряча, защищая от нападений и стрел. Заржали рядом где-то двое скакунов — стрелы пробили им шеи и ноги. Один пустился прочь дальше вдоль дороги, другой упал на брюхо, подкошенный жалами. Всеясен выругался громко.

— Лияр, бери княжу и бегите, — приказал Всеясен, — спасай.

Лияр, не мешкая подхватил под руку, утянув в сторону кустарников.

— Ветица, — обернулась, выискивая женщину, та вцепилась в локоть — здесь. Заслоняя собой всем телом, Лияр оттеснял нас к гуще леса, я не видела, что там происходило, только слышала крики и рычание.

Кажется, за нами гнались, я слышала чужое дыхание и хруст веток. Казалось, стоит остановиться, и тут же настигнут стрелы или нож. Бежали с Ветицей, поддерживая друг друга, продираясь через кустарники. Мокрые голые ветки хлестали по лицу и рукам, одежда становилась тяжёлой. В какой-то миг я осознала, что прикрытия нет. Обернулась — Леяр остался лежать на земле с пробитой спиной, а нас настигали двое татей. Крепких, сбитых, жаждущих нас поймать.

— Беги! — отчаянно толкнула меня Ветица, но я и с места не могла сдвинуться. Да и поздно.

— Мальца держи, сгодится, — прозвучал короткий приказ чернобородого, и меня тут же схватил другой, оттаскивая назад.

Чернобородый сгреб женщину в охапку, набросился, что волк на добычу, оскалившись, рвя на ней одежду, трогая везде. Я смотрела в ошеломлении, не могла поверить в это всё. Холод окатил с головы до ног, когда поняла, что тот собрался делать, пока другие заняты грабежом. Я будто яд выпила, так моё тело онемело, потеряв чувствительность всякую. А потом принялся брать Ветицу сзади, и во мне что-то оборвалось. Я извернулась ужом и грызлась в крепко держащие меня руки другого разбойника. Тать взревел и ослабил хватку, а я кинулась к чернобородому, толкая его, с ног сбивая, да только тот не сдвинулся с места ничуть, беспощадно продолжая терзать Ветицу. Меня резко рванул назад мой пленитесь, разворачивая к себе лицом, только увидела, как в воздухе кулак проскользнул.

— Пошёл прочь, щенок! — тяжёлый кулак обрушился мне на скулу, удар откинул в сторону на несколько шагов.

Боль проломила от виска к затылку. Я рухнула на землю, ощущая на губах солёный вкус, из глаз брызнули слёзы, шапка слетела прочь, выскользнула коса, ударила по лицу, будто в довесок, словно верёвкой. Через звон в голове услышала вой Ветицы, она молила не трогать меня.

— Кончай с ней, нечего возится.

Раздался короткий всхлип за плечами. А в моей груди взметнулась дыхание вместе с болью. Я сощурилась от жгучих слёз. Подняла голову, отстраняясь от земли, повернулась, увидев сквозь муть, как Ветица осела на землю безвольной ланью в руках хищника, повалилась набок — на горле алая полоса, из которой кровь ручьём. Я зажмурилась, сгребая холодную влажную землю пальцами, сминая в кулаках, внутри будто разверзлась чёрная воронка, утягивала меня в оглушительную темноту, засела в груди боль, сильнее той, что сейчас по всему лицу и голове полыхала. Шорохи рядом заставили вздрогнуть.

— Ха, так это же девка, — услышала через туман усмешку.

Тать схватил за ворот, рванул с земли, легко разворачивая к себе. Передо мной возникло сухое лицо: выпирающие скулы, обтянутые кожей, лохматая рыжеватые волосы и борода, в которой запутались травинки, зеленоватые болотные глаза смотрели плотоядно, с долей насмешки, кривились в ухмылке тонкие, покрытые сухой коркой губы.

Подошёл и другой чернобородый, смотря на меня сверху, так, что гнев мой угас, и вместо него страх начал разливаться по телу, делая меня совершенно беззащитной в предчувствии чего-то дурного.

— Велено всех баб до одной убивать, — ответил он, переставая улыбаться.

— Только пускай сперва поласкает малость, гляди какая милая, — рыжебородый тать спустил руки к поясу, расправляя ремни да выпростав из штанов бледную толстую плоть в обрамлении тёмных волос.

Я отвернулась от задушившей меня дурноты, перед глазами всё поплыло. Тот, второй, уже получив своё, решил обождать, отошёл чуть в сторону, намереваясь наблюдать за всем.

Рыжебородый склонился, а я шарахнулась от него, отползти пытаясь. Схватил за лодыжки, подтягивая к себе. Я забилась так отчаянно, как могла, и получила несколько пощёчин, таких же увесистых. Одной пятернёй тать сдавил горло, а другой принялся сдирать с меня штаны, царапая ногтями кожу на бёдрах. Я не кричала. Зачем рвать себе горло, все убиты и подмогу неоткуда ждать. И как только насытятся мной, так же перережут горло и выбросят в овраг. Тать одним движение развернул спиной, сдавив сильнее горло, надавил на поясницу, заставив встать на четвереньки. Придавил весом своего тела. В бедро упёрлось горячей и твёрдый уд, меня едва не вывернуло наизнанку.

— Не вертись ты, — нетерпеливо шлёпнув по бедру, охаживая жёстко, зарычал.

Выпустил шею, намотав на кулак косу, дёрнул грубо, вынуждая смотреть только вверх. Сердце трепыхалось в самом горле, когда он провёл плотью между бёдер, пристраиваясь удобнее.

— Девчонка совсем, а справиться не можешь, — ухмылялся сговорщик.

Насильник от слов его только злился больше, ударил коленом между моих колен, раздвигая шире, вздрогнул чуть, ткнувшись вперёд, качнулся пытаясь войти, ткнувшись куда-то в бедро, как тут же обмяк. Тать завалился вперёд. Не смогла выдержать его, руки подломились, и я упала на землю, устланную колючей хвоей, придавленная мужицким телом.

Другой тать едва успел выхватить нож, как чужой клинок глухо воткнулся в грудь, и чернобородый упал на колени, ткнувшись лицом в землю. Ничего не понимая, я пыталась высвободиться, задыхаясь, и тут же ощутила облегчение. Туша татя куда-то исчезла, давая возможность дышать, я не успела оправиться, как рядом кто-то опустился на колени и чьи-то сильные руки подхватил меня. Я забилась в отчаянной попытке защититься.

— Тише-тише, всё хорошо. Я не обижу, никто не обидит, — услышала голос, звучавший мягко и успокаивающе, так осторожно он пытался удержать меня на месте. — Всё хорошо, — сжали крепче, и на плечи легла тёплая накидка, укрывая от холода, скрывая оголённые бёдра. — Где больно, скажи? Они успели? Где? — шептали рядом с виском губы, оглаживая горячим дыханием, а я и слова не могла выдавить, качала головой.

Меня пробил озноб, только, едва почувствовав заботу, ткнулась, разом растеряв все силы, в шею молодого мужчины, мягкие волосы огладили лоб.

— Всё прошло, тише, — успокаивал словами и осторожными прикосновениями, водил ладонью волосы.

Он всё гладил, держал. Оцепенение помалу начало спадать, и теперь меня пробила дрожь, словно в лихорадке. Я никогда не плакала, и сейчас не дала волю слезам, лишь слёзы от болезненного удара татя заполняли глаза.

— Здесь оставаться холодно и сыро, — спустя время сказал он и поднял меня на руки легко.

Словно сквозь толщу стали проявляться остальные звуки и проясняться очертания деревьев и мужчин. Их было шесть или семь — чужие, я никого из них не знала. Быть

может, тоже путники? На земле тела Лютобора, Всеясена и остальных. Я чувствовала на поясе и под коленями ладони тёплые, сильные руки будто не хотели отпускать.

— Вротислав! Догнали, всех поскуд перебили, — услышала уже рядом, — семерых насчитали.

— И двое ещё в лесу, — добавил мрачно тот, кого назвали по имени, и кто всё ещё держал меня на руках, прижимая к себе. — Кресмир, костры разжигайте и палатки ставьте, здесь ночуем, до темна нужно успеть справиться.

Видимо, этот Вротислав здесь за старшего, раз отчёт ему дают, а тот приказы. Я сжалась, невольно подняла голову, чтобы посмотреть на него, как он опустил меня на что-то мягкое. Губы незнакомца в этот миг так близко с моими оказались, жаром опалив, что я невольно опустила взгляд, испытывая горячее волнение, и закуталась в накидку плотнее.

— Посиди пока здесь, — сказал он, и слух полоснул до боли знакомый голос — только сейчас это поняла, только сейчас он, казалось, растворился в крови и разнёсся по телу дрожью.

Я вскинула подбородок, когда Вротислав выпрямился, поймала его взгляд и застыла с раскрытым от изумления ртом. Тот незнакомец с торжища, который подарил мне гребень, стоял передо мной. Он посмотрел на меня с серьёзностью и горьким суровым беспокойством. Он будто и не удивился нашей встрече, только сомкнул челюсти плотно, а в серо-голубых глазах гнев вспыхнул из самых глубин, когда обвёл взглядом моё лицо и тело, сокрытое, но, казалось, нет никакой защиты от его глаз. В один миг в голове такая сумятица поднялась — разболелась ещё тяжелее. Не успела ничего осмыслить, он отступил и пошёл к дороге — его ждали. А я осталась одна в стороне, закутанная в плащ, пахнущий им.