Глава 2

Оказавшись на ещё сырой, пропитанной дождём дороге, даже как-то не по себе стало от простора, раскинувшегося передо мной — отвык. Но к обеду уже ощущал себя так, будто и не сходил с неё никогда. Далеко позади остался Акран, ещё дальше Збрутич, толика грусти опустилась на дно, но и она быстро испарилась, как и не было вовсе. Всё же привык к местам здешним, как бы не хотел того признавать. Так, наверное, бывает, когда слишком долго сидишь на одном месте: сращиваешься кожей и плотью с землёй, со стенами, с людьми, едва корни не пускаешь, а потом обрубать их и, как перекати-поле — лететь, куда ветер дунет. Да и за всю жизнь я не бывал так далеко от родного стана на такой долгий промежуток времени.

Разгорался день во всю силу, ярилово око обжигало глаза, купая землю в тепле, лаская нежно, отогревая от зимней стужи. Ушла зима-Морана в чертоги Велесовы, теперь будет ждать своё время, чтобы вновь стынью окрепнуть, дохнуть морозом на земли, сковывая всё льдом, а сейчас истощилась она, ослабла, и негде больше таиться ей: ни в рытвинах, ни в лядинах низких, ни на дне рек. Всё живым кругом становилось, и сам воздух прозрачный, чистый, пахнущий пробуждающейся живительной силой, на языке оседал сладостью и растекался по горлу, пьянил. Всё вокруг побуждало очнуться от того морока, которым Морана долгие дни окутывала все, и месяцы казались бесконечно блеклыми и однообразными Не считая, конечно, тех дней, когда мы за жрецом гонялись по лесу. Я усмехнулся.

Лёгкий ветерок ворошил гривы коней, трогал волосы, разбрасывая их по лицу. И хоть и решил идти через Ворожцы, а к торговому речному пути пришлось спуститься: нужно было запастить припасами. Да и в первый день пути как-то не хотелось ночевать под открытым небом, ко всему палаток не было, чтобы укрыться, если вдруг морось вновь посыплет или роса. Хоть и тепло, но сырость стояла ощутимая.

Миновали небольшой берёзовый лес, и глазам открылся берег. Гладкая Сохша щедро разливалась по каменистому руслу, огибала раскинувшееся на холме укреплённое поселение, плескаясь белой пеной чуть ли не у самых стен Дейницы. Городишко не маленький и в это время людный. В самих «угодьях» Дейницы многочисленные вольные корчмы, росшие друг на друге, как грузди. За стенами тянулись то одиночные дома, то широкие, богатые, с овнами и хозяйскими клетями постоялые дворы. С каждым шагом поднимался суетный шум городища, окружая пришлых кузнями, гончарными избами да бесконечными рядами торговых лотков. Здесь было куда шумней, чем в Збрутиче, но это и понятно — именно здесь многие останавливались на отдых, собрали припасы, готовились к дальним плаваньям или переходам.

Прежде я выбрал самый крайний и скромный постоялый двор, где и остался со своими людьми на ночлег.

Когда в ворота въехали шестеро всадников, из избы вышел встречать ватагу сам хозяин двора. Крепкий, как дуб, бородатый мужик с кустистыми рыжеватыми бровями сразу смекнул, что заезжие не из простого народа. Расспрашивать не стал гостей, да и никто ему не скажет — кто такие, откуда и куда идут. Я решил не болтать налево и направо о том — так спокойнее.

Вторак — так представился хозяин двора — подозвал отроков, велев забрать коней и отвести в стойла. Бросив поводья светловолосому отроку, я спешился, бодро оглядывая выбранное пристанище. День хоть и клонился к вечеру, а успеть на торжище ещё можно, хотя, верно, утром будет сподручнее, но зачем откладывать на завтра то, что можно и сегодня сделать, а утром уже спокойнее двинуться дальше.

Вторак отвёл нас в самую крайнюю часть длинной избы, и, пока мы шли через двор, я успел заметить, что в стойле были ещё лошади. Видимо, сегодня мы не первые прибывшие. Впрочем, вокруг никого не было, и могло статься так, что кто-то просто оставил лошадей на постой и скоро заберёт. Так или иначе это мне не мешало. Когда вошли в просторную горницу, все уличные звуки исчезли, стояла такая тишина, что благодать легла на душу. Большую часть помещения занимал длинный общий стол, по стенам — лавки. Уже нёс охапку дров другой паренёк, которого ещё при входе окликнул Вторак. Помещение ограничивалось не только общей горницей: несколько дверей выводили в другие клети, которые и предложил Вторак в качестве спальных мест.

— Не пристало княжичу в таких норах ютиться, — сказал с долей издёвки Зар, вдыхая тяжело, когда Вторак оставил гостей осматриваться да располагаться.

— Не бубни, собирайся лучше, в город пойдём, — скинул с себя пояс с ножнами — уж это ни к чему в людном месте, обойдусь охотничьим ножом. — И о том, кто мы, — обвёл глазами и остальных гридней, — никому не слова.

Выгрузив походные вещи, взяв с собой Зара и Кресмира, покинул двор, отправляясь в стены Дейницы.

В такой гомон я не окунался давненько. Даже на убывании дня торжище кишело людьми, как в запруде окуни на нересте. Толпясь возле торговых прилавков, они жужжали пчелиным роем. Тянуло с берегов речным воздухом, смешиваясь с запахом свежевыпеченного хлеба и ароматного копчёного мяса с еловым дымом. Нужное нашлось сразу: купили несколько пар сапог — если промокнет кто из гридней, три крепких можжевеловых лука — если придётся охотиться в лесу, топор, снедь, плащи… И вот уже можно было возвращаться, но ещё нужно найти полотна для крова и одну маленькую безделицу для той, которая, верно, уже истосковалась по мне.

Отправив Кресмира и Зара за полотнищами, я вернулся к украшениям. Возле прилавка толклись ещё покупатели. Продавец — мужик с чёрными бровями и блеклыми карими глазами, показывал женщинам обручи. Но только стоило мне приблизиться, как интерес к драгоценностям у девиц угас, теперь они переглядывались и шептались. Обе хорошенькие, но где залог того, что за ними кто-то тщательно не приглядывает, а неприятности сейчас мне не нужны. Быстро выбрав витой обруч и расплатившись, я развернулся, чтобы уйти, слыша смешки, как ткнулся во что-то мягкое и податливое.

Отрок отскочил, чуть не сбив прилавок, я успел поймать его за запястье, нагнулся, поднимая гребень с земли, который он выронил из рук. Гребень из воловьей кости был женский, с резными завитками цветов. Удивлённо поднял брови — зачем это мальчишке? Но тот рванул запястье из моего захвата, как будто пойманный воришка, уже поторапливался уходить, я дёрнул мальчишку за плечо, разворачивая к себе.

— Не так быст...

Слова оборвались — на меня обратились испуганные серо-зелёные глаза, мой взгляд непроизвольно скользнул по белому лицу, останавливаясь на губах таких сочно-бордовых, выделяющихся ярким пятном на белой коже, как калина на снегу, что слюна проступила на языке. Испуг в глазах «паренька» растаял мгновенно, когда стало понятно, что опасности никакой нет, и теперь дымчато-зелёные глаза, смотрящие из-под края шапки, впились в моё лицо колючим холодом, разливаясь лесными озёрами. Пурпурные губки досадливо сомкнулись, вытягиваясь в строгом недовольстве, лицо мгновенно преобразилось, становясь и впрямь угловатым с резкими чертами. Если она и пыталась как-то перенять мальчишечий облик, тот тут незнакомка потерпела полную неудачу — я её уже успел раскусить. Глаза — это дно души, и они бесспорно принадлежали женщине. Такие изменчивые, такие глубокие и проникновенные под полуопущенными веками с золотистыми длинными ресницами, они смотрели пронзительно, так, что можно просто утонуть, сорваться в эту пропасть, ухнуть с головой. Я скользил взглядом по тонкому стану, отмечая детали: одета в простой кожух, шерстяные штаны, заправленные в сапоги с низкими голенищами — и впрямь походила на отрока и напомнила мне маленького зверка. Улыбнулся одними губами, молча наблюдая, как густеет зелень её глаз.

— Возьми, — протянул гребень, который, верно, ей приглянулся.

Она медленно опустила взгляд на мою руку и вдруг грубо, будто со злости, выдернула его из моих пальцев. Не сказав и слова благодарности, рванулась прочь. Откуда ни возьмись, появился темнобородый мужчина — он вырос преградой передо мной, укрывая от меня незнакомку. Отец, видимо. Я отступил, наблюдая, как они торопливо удаляются прочь, вскоре вовсе затерявшись в толпе, оставляя не очень-то и приятный след.

Расплатившись и за гребень, я решил подождать Зара и Кресмира у ворот торжища. Привалившись спиной к створке, бездумно рассматривал входящих и выходящих мужчин и женщин, отмечая, как тускнеет небо, как заливает его медными тягучими лучами, и плывут низко рваные облака. А ведь только порадовал погожий день.

Незнакомка не выходила из головы. Её глаза и губы отпечатались в памяти, как клеймо. Как испуганно уставилась на меня, как ожесточились её черты… Кем ей приходился её сопровождающий? От кого она прячется? Я отмахивался от назойливых образов и вопросов. Ерунда. Какое мне дело до этой ряженой девицы, о которой должен уже забыть.

Перевел взгляд на дорогу. Зар и Кресмир возвращались, оба гружёные скрутками полотен: можно теперь расслабиться — нашли всё, что было нужно, и завтра, если Стрибожичь не разбушуется, выдвинемся в путь.

Мы спешно покинули торжище. Я смотрел через плечо, не понимая, кого хотел увидеть. И чем дальше удалялся, тем сильнее Ряженая взрезалась в мои мысли. Интересно, где они остановились?

Окоём горел рябиновым закатом, тянулись по алому небу сажевые облака, не оставляя надежду на то, что завтра день будет погожий. Сумрак сгустился, когда мы добрались до постоялого двора: лошади оставались на месте — насчитал пять, только двор по-прежнему пустынный, разве что бегала чернь по разным поручениям.

Гридни в избе не сидели, дышали вечерней прохладой, столпившись на крыльце, но к тому времени, когда мы появились в воротах, отроки уже носили в горницу снедь. Запах съестного сманил мужчин, и все до одного расселись за столом. В свете лучин вечеряли почти молча.

— Без девок как-то тоскливо, — выдал Кресмир, припав к горлу крынки.

Зар усмехнулся, положив ложку рядом с опустевшей плошкой, глянув на соратника.

— А ты думал, тебя тут бабский кагал ждать будет?

— Ну, не кагал, — отставил посудину, утерев ладонью усы, — так, пощупать хоть малость для веселья.

— А у тебя только одно на уме, — хмыкнул Белозар — самый старший из воинов, русоволосый, высокий дружинник. — Привыкай, это тебе не в княжеском детинце, где за каждым углом челядинке подол задрать можно.

Конечно, Кресмир лукавил сильно: смотря на какую челядинку нарвёшься, а то и задирать нечем станет. Я зевнул и, отстранившись от стола, поднялся, ничего больше не оставалось делать, как идти спать. Что я и сделал: оставив гридней, вошёл в клеть, следом тенью скользнул помощник. Паренёк, пока я скидывал сапоги, зажёг лучины, услужливо поторопился поставить сапоги к двери.

— Как зовут тебя? — бросил короткий взгляд, расстёгивая петли ворота.

— Верята, — вытянулся четырнадцати зим светловолосый паренёк, с пробивающимся пушком над верхней губой, тот самый, который забирал моего жеребца в стойло.

— Скажи мне, Верята, здесь, кроме нас, никто больше не останавливался?

Парень явно не ожидал такого вопроса. Он растерянно вперился в меня, присматриваясь лучше.

— Нет, никто, — мотнул чубом.

Врёт, поганец, ведь по глазам видно — утаивает. Ложь я могу легко увидеть, она всегда извивается, как змея, и никогда не бывает прямой — ни в словах, ни во взгляде.

Недолго раздумывая, я выдернул из-за пояса ложку. Необычную ложку, не выструганную из дерева, а вылитую из меди — ценность. Голубые глаза Веряты загорелись.

— Перед вашим приходом прибыли ещё люди, — затараторил он приглушённо, да не слишком, голос парня уже ломался, достигнув своей зрелости, — они заняли другую часть дома. Почти не выходят и… — брови светлые сошлись хмуро, парень посмотрел исподлобья.

Верята хоть и достал макушкой отца, только того, коли что, это не остановит — вожжой отходит, так, чтобы язык в узел надолго завязался. Чужая тайна в таких местах едва ли не канон священный.

— Не выдам, слово даю, — прочёл его мысли, и это было истинной правдой — чужие тайны я храню как свои, но своих у меня и не было. Почти… — Говори, что «и…»

— Они отца просили не разглашать о них ничего, но я краем уха слышал... Да и... как только вы появились, они не выходили на улицу ни разу... А хотя — нет, двое выходили... Вернулись только недавно, после вас.

Верята с очищенной совестью выполненного долга попытался схватить заслуженную добычу, но я успел сжать ложку в кулаке.

— Сколько их? Отрок есть с ними?

— Пятеро мужей и — да, с ними отрок безусый, он-то с дядькой черноглазым и покидали двор. По имени не знаю никого.

А вот это уже интересно. Конечно, выведывать больше и нечего. О том, откуда они и кто такие, расспрашивать не было смысла — о таких подробностях Верята не мог знать, как и не мог знать — кто я.

Я разжал кулак, позволяя парню забрать свой трофей. Он благодарно склонил голову и, забрав мой кожух, повесив его на крюк, торопливо покинул клеть, верно, пугаясь того, что могу раздумать и забрать свою вещь. Но меня накрыли с головой совсем другие мысли. Мысли о нечаянных соседях. Выходит, не простая Ряженка. Кто же тогда? И куда держит путь? Очень любопытно.

Я опрокинулся на выстеленную мягкими шкурами лавку, уставившись в потолок. Сон как рукой смахнуло. До оглушения хотелось немедленно узнать больше. Сей миг. Но как, если они не выходят из укрытия — не вламываться же в дверь! Тяжело выдохнул, прикрыв веки, смиряясь с тем, что не узнать мне больше ничего. Разве что караулить за углом. Но это глупость. Зачем? Сдалась мне она.