Глава 8

— Вот она — река Яруница, что в Сохшу идёт, через день на месте уже будем.

Белозар сощурился, глядя на серебристую ленту, что тянулась меж зелёных холмов, теряясь в гуще ивняка. Ворожский лес остался за плечами. Семь дней пути как один прошёл — не заметили. Трава поднялась за это время высоко, зазеленело всё, и зацвели дикие яблони густо белыми снежными шапками, дурманно пахло, что голову кружило.

Только с каждым днём внутри меня тянула грузом тревога. Я повернулся, посмотрел на Сурьяну — она заметно поникла, улыбка пропала с её лица, которой она одаривала меня в тайне ото всех. Я запретил снимать с запястье обручье, но она всё же его снимала. Упрямая девица.

— Скоро закат, надо бы поспешить, тут весь должна у реки быть, если, конечно, не разграбили и спалили тати, — продолжал говорить Белозар.

Сурьяна встрепенулась, бросила на меня быстрый взгляд, и помрачнела ещё сильнее, так, что зелень в глазах увяла вовсе. Плотно губы сжала и отвернулась.

— Ну что скажешь, княжич, свернём или под небом заночуем?

— Веди в весь, — бросил ему.

Гридни приободрились, зашумели разговорами.

До веси добрались быстро, едва только солнце краем прохладного леса коснулось, как она выплыла из-за лесистого холма. Ватага двинулась в середину единственной улицы, хоть срубы будто вразброс поставлены. Въехали на узкий двор головы местного, поднимая суету в безмятежной жизни селян. Изба старосты всех не могла расселить, потому пришлось по разным дворам разбрестись — место каждому нашлось где заночевать. Условились поутру на заимке собраться, и дальше в путь, чтобы уже до Роудука к вечеру добраться.

Хозяева, что приветили нас с Сурьяной под своей тёплой крышей, выставила на стол всё, чем богаты. Староста — с длинный бородой, кустистыми бровями, немолодой, но до заката ещё не одна зима, с кулаками крепкими и взглядом цепким — не пытал лишним разговором. Да и к чему? Они ведь почти у самого Роудука живут, сюда вести добираются гораздо быстрее, чем до глуши лесной, откуда мы ещё недавно вышли, пахнувшие росой и еловой смолой, с взглядами, глубокими от древесной сени. Я не хотел есть, только ради стараний хозяйки — с ласковой доброй улыбкой женщины — съел печёной утки немного, запив сбитнем пряным и горячим. Хозяйка всё на Сурьяну поглядывала — поняла, видно, что это и не отрок вовсе.

Сурьяна за последнее время изменилась сильно, сейчас, в доме, при огнях лучин и печи, это видно явно — от той колючей девицы и следа не осталось: взгляд мягче стал, зелень в них гуще, и движение плавные неспешные женскую стать выдавали, сложно теперь скрывать ей свою суть. Нежная Сурьяна каждую ночь раскрывалась для меня, позволяя ласкать себя, брать. И я упивался её запахом, от вкуса её кожи голову терял. С каждой близостью мне будто мало её становилось, не мог насытиться. И чем ближе близился Роудук, тем темнее внутри. И мне непонятна эта тревога, что побуждала ещё сильнее стиснуть её в руках, не отпускать от себя ни на шаг.

Тесная клетушка, которую дали нам хозяева, тёплая и чистая. Сурьяна устало скинула сапоги, расплела волосы, преображаясь разом — такая красивая, изгибы её спины, округлая линия бёдер, стройные ноги завораживали, и я не мог отвести глаза. Меня влекло к ней непонятной силой. Эту тягу стало невозможно гасить. Раздевшись, я приблизился со спины. Вся кровь опустилась к паху, наливая плоть твёрдостью, меня сотрясало жаркими волнами. Коснуться, прижать, ласкать, проникнуть, оставить снаружи и внутри следы своего присутствия — требовательно билось во мне. Сурьяна, проведя по волосам гребнем, отложила его в сторону, откинув голову мне на плечо, прижалась гибким телом, позволяя себя ласкать везде. Забрался под рубаху руками, огладив плоский живот, накрыв полушарии грудей, ощущая в ладонях, как твердеют чувствительные от моих ласк соски, смял и разжал, скрутил тугие горошины между пальцами, так чувствительно отзывавшиеся на мои прикосновения. Дыхание Сурьяны сбилось и сделалось тяжёлым, как и моё. Я опустил другую руку к животу и ниже, огладил мягкий пушок, раздвигая бёдра, накрыл пальцами горячее и влажное, готовое принять лоно. От её запаха в глазах потемнело, тяжесть желания разлилась чернотой в затылке, и прокатилась по телу жаром, наливая меня свинцом.

Сурьяна затрепетала, когда я прижал её к себе теснее, давая почувствовать своё возбуждение, погружая пальцы в горячую глубину её мягких лепестков. Дыхание её оборвалось и задрожало, она стала горячим воском в моих руках, податливо таяла и плавилась, отдаваясь мне. Красивая, жаждущая, я не мог оторвать от неё взгляд, не мог отстраниться, отпустить не мог. Наклонился к её плечу, провёл губами по нежной тонкой коже шеи, делая дорожку к мочке уха, обжёг лёгким укусом. Поддел пальцами свободной руки её подбородок, поворачивая к себе, завладел тёплым пахнущими ягодами губами.

Золотистые ресницы опустились, бросая веера теней на щёки. Сминая её губы, лаская в медленном поцелуе, начал двигать пальцами внутри неё. Толкнулся языком в её рот, мучительно нежный, сплетаясь с её языком, скользя по мягким губам, проникая пальцами быстрее. Сурьяна тихо простонала, я выпустил её и сорвал с неё рубашку, и волосы блестящей медью рассыпались по спине, закрывая поясницу. Я провёл руками по её узкой талии, округлым бёдрам. Сурьяна наклонилась, схватившись пальцами за полать, прогнулась. Сжав мягкие округлости, я резко вошёл полностью, зашипев. Сурьяна качнулась назад, мне навстречу, судорожно хватая воздух, призывая не медлить, разжигая меня дотла. Я скользнул рукой по животу, начал двигаться, сначала медленно и размеренно, потом резче, быстрее. Внутри клети быстро стало душно. Сурьяна поддавалась моим рывкам иступленнее и отчаяннее, доводя нас обоих до вершины, тлея вожделением.

Я двигался быстро, глубоко и сильно, толкаясь, нависая, также опершись о полать, испуская короткие выдохи из пересушенного горла, врывался в её сочащееся соками лоно беспрерывно, ещё жёстче и безудержней, так, что мне пришлось обхватить её рукой поперёк груди, и теперь с силой толкаться в неё, напрягаясь до темноты в глазах, вынуждая Сурьяну выгнуться дугой и испытывать силу моей страсти.

— Мы разойдёмся, — обронила Сурьяна, выдохнула тяжело.

— Нет… Даже не думай… Сердце твоё, тело, душа — теперь принадлежат мне, — прошептал.

В ушах нарастал клокот, взгляд заволокло туманом, а горло ободрал собственный стон от острого яркого выплеска, жар затопил с головой. Я замер, вжимаясь в Сурьяну, тягуче изливаясь в неё. Мы оба дрожали, тела покрылись крупными каплями пота, и я удивился, как она, такая хрупкая, выдержала мой напор, в таком не совсем удобном положении?

— Ты слышишь? — качнулся, толкаясь глубже и вышел.

— Да… — охнула она, опрокидываясь на меня спиной, не в силах стоять на ногах.

Подхватил её на руки — такая лёгкая, почти невесомая, опустил на застеленную постель. Она овила мою шею руками, притянула к себе, дыша неровно в висок, потершись бёдрами о мои бёдра. Окутанный запахами близости, я ощутил её горячие ладони на своей спине — Сурьяна ласкала меня, гладила, уже не сдерживаясь, осторожно и робко, мучительно мало.

— Что ты со мной делаешь? — прошептал я с какой-то обреченностью, покрывая поцелуями её лицо, шею, припадая к губам, крадя ещё полные страсти выдохи.

— То же что и ты.

Я провёл рукой по внутреннему бедру, собирая влагу, и погладил её живот. Сурьяна запустила пальцы мне в волосы, поддалась вверх, прижимаясь горячими грудями ко мне, увлекая лечь и придавить своим весом, чтобы почувствовать сполна. Я опьянён её нежностью, её запахом, страстью, что проливалась на меня сейчас волнами.

— Только попробуй улизнуть. Я не отпущу. Я никого не желал больше, Сурьяна. Ты просто делаешь что-то со мной. Внутри меня. — Сурьяна посмотрела долго, рассматривая. Сейчас её глаза были тёмные, как омуты, в них — отражение меня. — Что ты хочешь? Я всё сделаю. — Провёл по её губам пальцами, очертил линию скулы. Сурьяна упрямо молчала. Я развёл её ноги шире, подбирая под лопатки, склонился, прикусил кожу шеи и пообещал: — Я добьюсь от тебя ответа этой ночью, тебе придётся со мной говорить.

— Сурьяна, — прошептал, смакуя её имя на языке перед тем, как вновь начать целовать, спускаясь губами вниз к животу, касаясь влажных складок, сейчас она пахла мной откровенно и остро.

— Ты сведёшь меня с ума, вывернешь наизнанку, — отозвалась Сурьяна, жадно глотая воздух. — А-а-ах, — простонала, когда я прикусил чувствительный бугорок, втягивая в себя.

— Уже лучше, — усмехнулся, покидая сокровенное местечко, припадая к набухшим губам. — Упрямая. Моя Сурьяна. Ты меня уже вывернула и продолжаешь что-то делать со мной.

Сурьяна замерла, почувствовал, как она пьёт из меня не только горячие, влажные поцелуи, но и меня тоже пробует на вкус.

— Ты на этом не успокоишься, да? — прошептала она.

Качнул головой, сжимая упругую грудь с набухшим соском. Я спустил руку ниже, пальцами погладил мокрое лоно, чтобы дать понять это наверняка. Глаза Сурьяны загорелись нетерпением, этим взглядом можно спалить душу дотла.

Сглотнула:

— Не нужно, Вротислав, это лишнее. Ты пожалеешь… потом. Не сразу. Будешь сожалеть об этой встрече.

— Нет. Я не пожалею. Ты уже должна была это понять. Я хочу тебя всю. Полностью. Несмотря ни на что...

Я ласкал её там, Сурьяна задрожала под моим напором, я провёл губами по ключице, опустился вниз, прихватывая губами острую вершинку соска, втягивая в себя, чуть посасывая ставший красным бутон. Сурьяна задышала тяжелее.

— …Ты будешь моей, Сурьяна? — спросил, проникая в глубину разгорячённого сжимавшего мои пальцы лона. — Ответь мне.

— Сейчас — да… — прошептала, срываясь на тихий стон, — …возьми меня, как хочешь, прямо сейчас.

Несколько слов вытряхнули меня наизнанку, толкая кровь по венам обжигающим бурным потоком. Она доверяла мне полностью — меня жгло это понимание. Я сглотнул, впервые почувствовав себя обезоруженным. Её искренность, желание настолько откровенны, чисты, первозданны… Мне сумасшедше хотелось окунуться в этот источник, тёплый, окутывающий, безмятежный, утонуть в нём, испытать, попробовать на вкус. Запах её влажного лона дразнил, сводит с ума, от желания меня шатало.

— Ты невероятная, — в глотке сухо, как и внутри, я жаждал напиться. — Но ты не знаешь, о чём ты просишь.

Она провела по моим волосам ладонью, перебирая пальцами пряди, вороша их, и о чём-то думала. В зелёных глазах плавал жгучий огонь. Сурьяна облизала сухие губы, огладила ладонями моим плечи, спустила вниз к локтям, провела по животу, гладя ниже, от чего кровь в голове зашумела громче. Сурьяна обхватила мою плоть пальцами. Моё дыхание задержалось в горле, когда её пальцы начали двигаться, а сама она сползла вниз, подныривая под меня, вынуждая приподняться. Ощутил на себе её горячие губы, обхватившие меня, и ладонь, сжавшуюся у самого основания. Я рвано выдохнул, погружаясь в кипучее блаженство, горячие волны прокатывались по телу сокрушающей волной, толкая меня в пропасть, вынуждая непроизвольно раскачивать бёдра в такт движению её нежных тугих губ, втягивавших меня в омут испепеляющей страсти. Я дёргался, сжимая простынь в кулаках. Это слишком хорошо. Остановись, Сурьяна, или я точно сойду с ума. Я сдерживал себя, едва не взрываясь в её ротик, поймав себя на самом краю. Рывком поднял её, завел руки за голову, растягивая под собой и сжимая запястья.

— Моя Сурьяна может быть такой…

Потемневшие глаза Сурьяны полыхали зеленью, как сосновая хвоя, глубокие от сильного желания. Она готова мне отдаться без остатка, меня повело, голову заволокло от этой жгучей бездонной жажды — жажды слиться, соединиться немедленно, стать неразделимыми, вместе погрузиться в глубину блаженства. Толкнулся в неё резко и твёрдо, Сурьяна продолжала смотреть мне прямо в глаза неразрывно, вздрагивая от моих грубых, едва несдержанных толчков, из раскрывшихся влажных губ вырывались горячие выдохи. Они становились всё громче, срывались в стоны.

Сурьяна впилась пальцами в плечи, приподнимала бёдра мне навстречу, давая войти полно, до основания, ловя мои движения, соединяясь с ними. Уже не сдерживал себя, толкаясь резко вперёд, отводил бёдра назад, чтобы вновь ворваться в неё на всю длину, насаживая на себя.

Пальцы Сурьяны вонзились мне в плечи, она призывно смотрела на меня, взгляд влажно поблёскивал от мокрых движений моей плоти в ней: я проникал глубже, вонзаясь, входя до упора, чувствуя, как по коже поползло приятное тепло и покалывание, задвигался так бурно, что всё смазывалось в одно яркое пятно. Глубже и глубже, насколько это приятно, быстрее: быть в ней и чувствовать её. Последняя черта её скованности смывалась горячий волной. Сурьяна вскрикнула подо мной, порочно выгибаясь навстречу, обнимая меня ногами. Я сжал пальцы на её бёдрах и дёрнул на себя, пронизывая плотью на всю глубину. Меня скрутило в стальной жгут, от сладкой муки что была невыносимой, вынуждая пролиться горячей струёй в её лоно, дёргая на себя.

Сурьяна продолжала двигаться мне навстречу, приподнимаясь и опускаясь, быстро и влажно нанизываясь на меня. Она тихо и часто задышала, продолжая скользить, растворяясь в блаженстве.

Тонуть в ней невыносимо мучительно, погружаться плотью во влажные, в сладкой росе лепестки. Я остановился, дыша тяжело в губы Сурьяны, огладил линию подбородка, приник к дрожащим от неги губам, собирая с них сладость. Не хотелось отрываться от неё, не выпускать из рук. Сурьяна была расслаблена, но всё равно что-то тяготило её. Словно боялась поверить в случившееся и ждала, когда наваждение рассеется и всё встанет на свои места. Но она не понимает, что так, как было прежде, никогда не будет. Она другая, и я тоже. Хочу быть с ней всю оставшуюся жизнь, пустить корни глубже, чтобы сплестись с ней крепче.

Ничего, ряженка, ты ещё поверишь, что это всё не сон, у меня достаточно времени, чтобы убедить тебя в этом.

— Устала?

Сурьяна кивнула, взгляд затуманенный, обращённый на меня, слишком глубокий, как зелёные омуты лесных прудов, губы, припухшие от поцелуев в полуулыбке, пряди волос, разметавшиеся по подушке, горели костром. Меня пошатнуло от этой завораживающей тягучей красоты и притягательности, она тянулась откуда-то из глубины её существа, оплетая меня сетями. Я покинул её тело, опустился рядом, увлёк её за собой, прижимая к себе. Спи, ряженка, а завтра тебе уже не отвертеться. Будешь моей. Я вдыхал запах её волос — он медовым нектаром тёк по горлу, проникал внутрь, растворялся в крови. Я хмелел от неё.

Лучина догорала, тлея в углу, пепел падал в чашу серыми хлопьями. Струился через приоткрытый волок ночной воздух, напоенный запахом молодой травы и речным рогозом, смешиваясь с ароматом горькой смолы и соками нашей страсти. Пели полуночные птицы. И было в этом что-то большее, чем засыпать с любимой, обнимать её в этом натопленном до духоты срубе на окраине леса в деревушке у реки. Единение не только тел — наполненность сердца, так что давила на рёбра, так, что хотелось шире дышать...

...Грохот посуды, вырвал меня из сна. Открыл веки, прищуриваясь от обилия утреннего света, что лился в оконный проруб в полумрак клети, разгоняя стылые тени по углам. Хозяева уже проснулись и шумели в горнице. Я повернулся, чтобы загрести Сурьяны в охапку, прижать к себе её сонную, вжаться напряжённым естеством… да только уставился на пустую постель и смятую подушку. Лёд сполз по спине к поясу, вынудив вскинуться с постели и оглядеться, выискивая вещи Сурьяны. Внутри всё закаменело. Я заметался по клети зверем, подобрал рубаху, натянул на себя, следом штаны. Куда могла в такую рань пойти? Если бы по нужде какой, то почему с собой все свои вещи взяла? И сумку заплечную, и гребень? Меня ошпарило изнутри кипятком гнева от одной мысли, что Сурьяна…

Задержав дыхание, миновал переход и вышел в горницу. Хозяйка хлопотала у печи, варганя утреннюю трапезу. Увидев меня, удивилась немного, растерявшись, что сказать — я видом своим всполошённым напугал её.

— Где дев… — осёкся, едва не выдав тайну Сурьяны. Что бы хозяева ни думали, а выдать ее я не мог, — отрок где?

— Так куда ему деваться? Не видала его, княже, — отёрла руки о рушник.

Стиснул до скрежета зубы, бросился из горницы на крыльцо. В голове билось одно — неспроста она вчера отвечала путанно, отдаваясь так отчаянно пылко. Неспроста.

Сбежав с порога, я дошёл до крохотной бани, куда она могла пойти в первую очередь поутру, но внутри никого, сырость только. Вернулся на порог, окидывая реку взглядом, насколько хватало видимости, но никого не берегу не было.

— Сурьяна! — рванул связками, срывая голос .

Никто мне не отозвался.

— Сурьяна!

Только жужжание ос и далёкое пение кукушки. Я вернулся к заимке. Навстречу вышел Зар, видно, желая спустить к реке, чтобы окунуться.

— Случилось что?

— Сурьяна… кажется… ушла.

Зар вытянулся с сомнением, огляделся.

— Да куда она может одна уйти? Тут она, вернётся. Подожди.

— А нечего ждать, Зар, — подступил я к лучнику, вглядываясь в его лицо. — Ушла она. Ещё ночью ушла.

На шум из хлева вышел Кресмир. За ним девка темноволосая с соломой в косе, поправляя одежду. Увидев мужчин, закуталась в платок, пригнув голову стыдливо, пустилась прочь со двора.

— Что тут стряслось такое? — приблизился Кресмир.

— Ничего, — ответил, пронизывая взглядом изрядно помятого гридня, и направился к избе.

К столу уже подтянулся Белозар и Волод. Я пролетел мимо, что никто из них не успел меня окликнуть. Ввалился в клеть, принялся расхаживать по ней, меряя бесцельно шагами.

Ушла.

Билось в груди горячо, что не хватало воздуха и стены давили. Ушла. Гнев ослепил такой силой, что хотелось взреветь и разнести всё тут. Короткий вдох, удар ногой — и скамья полетела в стену, с грохотом ударилась о брусья и, треснув, рухнула на пол. Пронизал пальцами волосы, потянул до боли и жжения в глазах.

Как она могла… так поступить… со мной! Я же душу наизнанку вывернул перед ней, а она наплевала. Проклятье! Леший бы ее побрал!

Внутри неуёмного горело всё, что не потушить никакой водой, так скверно я ещё себя не чувствовал. Такого обмана ещё не переживал. Он ядом разносился по венам, отравляя, высушивая, скручивая в узлы. Невыносимо!

Ну нет! На это мы не договаривались, ряженка! Не думай, что так легко сможешь от меня сбежать! Я бросился к своему мешку, собрал вещи, оделся и, опоясавшись, глянул на пустую взбитую постель, где ещё вчера Сурьяна горячо обнимал меня и ласкала…

И покинул клеть.

Я отправился прямиком в стойло.

— Куда ты? — ворвался Зар, когда я уже седлал жеребца и приготовился выезжать.

— В Воловий Рог, — ответил, затянув сбрую, и поднялся в седло.

— Возвращайтесь в Роудук без меня, князю скажешь, что вернусь, но чуть позже.

— Может, я с тобой? Белозару поручим донести Найтару.

Я поднял взгляд, раздумывая: с одной стороны, мне хотелось быть одному и попутчики не нужны, но с другой — так поиски будут гораздо быстрее, тем более лучнику можно многое доверить, чем тому же Кресмиру.

— Хорошо, — тронув пяткам, направляясь к выходу, — догонишь.

Минув двор, на котором уже сновали гридни, собираясь в путь, я пустил коня в ворота и направил по дороге вдоль русла, притормозив животное, только когда удалился от деревеньки, чтобы Зар смог догнать меня, хотя ждать не было сил, и заминка злила.

Оглядел облитые золотом рассвета холмы. Сурьяна, верно, уже смогла уйти далеко. Несносная девчонка, одна отправилась через дикие места, не побоялась. Конечно, она пойдёт каким-то окольным путём, я приеду в городище вперёд неё и буду следить за тем, кто въезжает в город — мимо меня она не проскочит.

Думаешь, так просто тебя отпущу, птичка. Поймаю и запру в своей клетке, больше не сбежишь от меня никогда.

Я, оторвав взгляд от глади реки, повернулся назад на глухой звук. Зар галопом гнал коня. Я ударил пятками, незамедлительно пускаясь в погоню. До Воловьего Рога полдня пути — не так и далеко, но время тянулось слишком долго. Меня штормило и выворачивало наизнанку от неизвестности и ощущения того, что Сурьяна где-то одна, вдали от меня, и это оглушало тревогой. Безумное притяжение к ней, томительная тяга тянула из меня жилы и толкала в пропасть. Внутри меня вихрь неспокойствия всё рушил и бился о грудь, вынуждая корчиться от невозможности посмотреть на неё, прикоснуться, будто у меня отняли руку, выдернули сердце из груди, и без этого я вынужден как-то существовать. Гадкое состояние, невыносимое, нетерпимое.

Всё меньше стали попадаться лесные массивы, сменяясь зелёными лугами, проплывали мимо деревеньки, появлялись из-за высоких холмов новые, тянуло дымом, и его горечь оседала на языке вместе с тьмой, что разрасталась во мне. Тьмой от отчаяния, что я не увижу её больше. Девушку, которая так глубоко засела внутри, пустив в меня свои корни, сплетаясь с моей плотью и душой. Внутри пекло и саднило, во мне огромная дыра. Мы остановились только раз у одной веси у крайней избы, чтобы напиться из колодца ледяной воды и напоить загнанных коней. А потом снова пустились в дорогу.

Воловий Рог был достаточно обширный, с высокими стенами, обнесёнными вокруг посада, сердцевина городка на высоком холме, огибаемом широкой рекой Сохши. Торговый город, поэтому как только мы выехали на пыльную улицу, на нас обрушились разные звуки: лай собак, стук молотов, голоса людей, что наполняли улицы. Поймать Сурьяну в таком многолюдье сложно…

В первую очередь я остановился у ворот, договариваясь с привратниками. Те обещали доложить, если попадётся отрок по моему описанию, конечно, без платы не обошлось. Мы остановились почти на самой окраине улицы в постоялом дворе, шумном и тесном, но выбора не было. Оставалось только ждать, но ждать в стенах было невыносимо, и я, как загнанный зверь, кружился вокруг двора, всматриваясь в лица людей, что жили здесь, и тех, кто появлялся на улицах: купцы, рыбаки, ремесленники, вглядывался в лица девушек и вздрагивал, когда в толпе мелькала рыжая коса, и зло стискивал зубы, когда оказывалось, что вовсе не той, которую я так искал. С приближением вечера, как только огни начали везде загораться, а народ помалу разбредаться, вернулся Зар и доложил, что его поиски не принесли плодов. Страх острыми зубами вгрызся мне в спину — что если по пути с Сурьяной что-то произошло, а я здесь? Она так и не появлялась ни этим вечером, ни утром после бессонной ночи, что я провёл в клети, глядя в окно, выходящее на частокол ворот. Утро тоже не принесло ничего. Сурьяна не появлялась и на третий день тоже.

— Может, она наврала всё, — предположил Зар, отпивая из чары медовухи.

Я оглядел людную корчму мрачным взглядом. Я не ел эти три дня и, верно, пугал своим скверным видом лучника, но мне было плевать.

Наврала… От мысли, что она могла меня обмануть, рвало на лоскуты. Ещё никогда мне не было так гадко и плохо. Я на самом дне, корчился в муках от потери. До безумия хотел её, жаждал. Я же вывернулся перед ней наизнанку, вытряхнул всего себя, бросил к её ногам, а она — ушла. Хладнокровно и безразлично. Я грохнул чарой по столу, расплескав мутную жидкость браги, поднялся и вышел из-за стола. Зар всполошился вместе со мной.

— Пойду снова на площадь, там буду всю ночь, — сказал он.

Бессмысленно это всё. Сурьяны здесь нет. Или есть… Каким-то внутренним чутьём я знал, что она здесь. И надо искать. Не уеду отсюда, пока не найду. Без неё не уеду. Пусть Зар возвращается в Роудук, а я останусь здесь.

Мы вышли под навес. Лучник направился в сторону площади, а я — к воротам, ещё не закрывшимся на ночь.

Стылый воздух ворошил волосы, но от прогретой солнцем земли парило. Кресень в самом пике. Здесь — у ворот на окраине городища — воздух, напоенный цветением и свежестью обильной росы, что веяла с лугов, застеленных туманом. Отсюда с вершины я наблюдал, как белые клочья движутся медленно, наползая на небольшой тесный посад, растворяясь в свете костров, что жгли на окраине. Сурьяна могла бы жить в одной из этих построек, но не мог же я заходить в каждую избу и искать её. Хотя, если не отыщу, то так и сделаю. Всё переверну тут. Сумрак сгущался всё плотнее, погружая во тьму зелёные долины и реку, тянувшуюся широкой лентой к окоёму. Только стихший шум города тревожил воздух, но уже не так сильно, как днём, но всё же и ночью тут кипела жизнь. За три для пребывания здесь уже привык.

Прошла седмица, проведённая в Воловьем Роге, как один сплошной день или ночь — мне уже было всё равно. Несколько раз отец посылал за мной, требовал домой, но я отправлял с гончим один и тот же ответ — чтобы не ждал. Конечно, князь мог сам наведаться, и тогда мне так или иначе придётся следовать его воле. Хотя у него, должно быть, другие заботы, ведь растёт сын.

На восьмой день в постоялый двор вновь приехал посыльный, на этот раз с вестью. Недоброй, как оказалось. Рождённый Русной ребёнок умер, и князь незамедлительно требовал вернуться. Признать, меня эта весть огорчила — Найтар так надеялся, и жену взял их чужих земель. Молодая, здоровая Русна, выходит, не приживётся в Роудуке…

Это утро стало для меня самым отвратительным, впервые мне не хотелось вставать и выходить, я был жив и мёртв одновременно. Вспоминал проведённое с Сурьяной время, наполненное её запахами, прикосновениями, мимолётными улыбками, перед глазами стояли зелёные омуты. Окружение не существовало для меня, только она. Не хотелось ничего, только уставиться в потолок и не двигаться. И плевать, что творилось кругом. Но Зар вынудил меня подняться. Постучав громко в дверь, лучник вошёл.

— На площади народу столько, кажется, новые купцы прибыли с юга. Может, сходим? А ещё, — Зар задумчиво потёр подбородок, — князь велел мне привезти тебя в Роудук… иначе, — посмотрел исподлобья, — …он мне голову отрубит.

Я с шумом втянул в себя воздух, сжимая зубы, сердясь. Князь решил управлять мной угрозами. Хотелось послать его куда подальше вместе с его княжеством, но не подставлять же под удар Зара. А князь свои обещания держит. Особенно сейчас, он ведь, верно, раздавлен страшно потерей ещё одного наследника.

— Сильно же ты прикипел, — выдернул Зар из мыслей, — не знаю, как князю тебя доставлять в таком состоянии, — окинул взглядом Зар, когда я поднялся. — Голову снесёт точно.

Я глянул на него, промолчав.

— Жду у ворот, — ответил лучник и вышел.

Я поднялся, прошел к ушату и умылся. Ледяная вода взбодрила немного. Отершись рушником и одевшись, взял пояс с оружием и покинул клеть. Расплатившись с хозяином, спустился во двор. Солнечный свет ударил по глазам больно, так, что прищурился, оглядывая площадку, куда вывел коней Зар, ожидая, когда я спущусь.

— Ну так что, пойдём к лоткам? — спросил он.

Я посмотрел в сторону людной улицы. И внутри всё скребло от боли, так чёрство там стало, что я уже не понимал, чего хочу. Пойти и не найти её там… было невыносимей, чем просто покинуть Воловий Рог, и эта мысли била плетьми по самому сердцу. Назад пути уже не будет, я окончательно порву ту хлипкую ниточку, что связывала меня с ней, порву и кану в пропасть. Если ли зелье, способное выжечь эту распирающую изнутри пустоту? Только яд её заполнит, больше ничто не сможет. Я кивнул, всё же соглашаясь отчасти от того, что просто не мог переступить эти ворота и разорвать нить и открыть рану, которая будет кровоточить вечность.

Погрузившись в людный поток, мы прошли мощёную тесовыми досками улицу и углубились в Торжок. Шум людской сводил с ума, давил, мне стало слишком тесно здесь находиться. Хотелось бежать прочь отсюда, но мы следовали меж рядов лотков с разным товаром: тканями, железом, глиняной посудой, мехами, кожей — всего, что только можно продавать. Огненное око распалялось жарко, пекло макушку, и душно становилось, ко всему воняло копчёностями, рыбой, дымом. Я уже не всматривался в лица, не вслушивался в разговоры, просто шёл, протискиваясь через толпу. Зар решил идти по другой окраине площади, мы условились встретиться у ворот. Но мне уже было всё равно. Я шагал бесцельно. Кто-то признавал во мне зажиточного, смотрел с любопытством, особенно женщины были внимательны. Мой взгляд, а точнее, что-то внутреннее, зацепилось за блеск. Я остановился перед лотком, полнившимся разными побрякушками и украшениями. Вспомнил, как у такого же встретил Сурьяну, и поднял взгляд чуть выше.

Предо мной лежали разные по величине и материалу гребни: из кости, дерева, резные и витиеватые. Ряженка ведь тоже выбирала себе гребень. Именно он выпал из её рук, когда я на неё наскочил, разворачиваясь, едва не сшиб с ног. Я потянул руку, желая взять один из них, похожий на тот, что подарил ряженке, и тут же коснулся пальцами потянувшейся в одно время со мной женской узкой кисти. Девичья рука тут же ускользнула. Пронаблюдав за ней взглядом, я повернулся.

Перед глазами тёмные пятна поплыли. Я сглотнул, не веря собственным глазам. Наверное, мне так напекло в голову, что чудится всякое, но передо мной стояла Сурьяна. Только не та Сурьяна, которую я знал — в мужском рубище, в шапке, надвинутой едва ли не на глаза, а та Сурьяна, которая была со мной по ночам. Волосы медными каскадами стелились по плечам, перетянутые на лбу вышитым бусинами очельем, на висках — грозди лунниц и подвесок разных, как и на тонкой шее, и на хрупких запястьях, в платье из белёного льна, подвязанном алым пояском под грудью. Я бы точно подумал, что мне привиделось, если бы не всплеснувший в зелени глазах испуг, взметнувшийся снопом искр. Сурьяна вздрогнула, очнувшись, попятилась назад, будто нежить увидела.

— Сурьяна, что с тобой? — подступила какая-то девица, глянула на меня испуганно, потом на Сурьяну и снова на меня, и загустилась краской смущения.

Сурьяна моргнула, развернулась резко, хватая свою спутницу, и дёрнула за собой.

— Пошли, — бросилась едва ли ни бегом прочь от меня, оборачиваясь тревожно: испуг метался в её глазах.

Не хочет меня видеть, значит. Ряженка удалялась, уже скрываясь в толпе. Я прожигал её взглядом, складывая всё в голове. А внутри поднималась волна гнева и… разочарования, холодного и болезненного одновременно. Обманула. Никакая она не простая девица и от меня шарахнулась, как от прокажённого, от пса цепного, будто я то, что видеть и знать она не желает. Пустое. В глазах темнело, звуки исчезли, только в груди камнем билось сердце, тяжело и быстро. Я словно в чёрной яме.

— Ну что, ничего?

Я не сразу заметил возникшего рядом Зара. Он, проследив за моим взглядом, посмотрел туда же.

— Ты чего увидел? — скрестил он руки на груди, настораживаясь.

— Так, показалось, — ответил, возвращая взгляд на толпу, Сурьяны уже не было видно, затерялась где-то среди построек.

— Пошли, пора возвращаться, — сжал я кулаки и развернулся, намереваясь немедленно покинуть это шумное место и скорее оказаться подальше от него. Только каждый следующий шаг давался с трудом, будто мне на ноги колодки надели, а от сердца отрывали что-то живое, выдрав с кровью.

Нет.

Я остановился. Зар, пройдя чуть вперёд, обернулся и тоже остановился, в недоумении смотря на меня. Так не пойдёт, пташка. Так просто я тебя не отпущу! Даже не надейся, ряженка. Ты моя с самой первой встречи. И плевать, что ты там думаешь, и кто ты.

— Жди на постоялом дворе, — бросил лучнику и развернулся, резко бросаясь обратно в толпу.

— Вротислав?! — услышал только окрик Зара, но он быстро растворился в шуме.

Я бежал в сторону, куда пустилась моя беглянка, протискивался через толпу, бежал к главным восточным воротам, оглядываясь. Нужно найти её быстрее. Страх полоснул, когда я понял, что могу вновь потерять её. Отчаянно вертел головой, ощущая, как горло будто сдавливает стольной кулак. Среди разодетых женщин я всё же выхватил взглядом подол белого платья. Сорвался с места, преследуя двух девиц, быстро покидавших торговую площадь, выбиравших дорогу по краю ограждения и построек.

Сурьяна, видимо, почувствовав погоню, обернулась и, бросив свою сопровождающую, вовсе пустилась бегом, приподнимая колыхавшийся в ногах подол. Конечно, от меня она убежать далеко не могла — я настиг её, стремительно обхватил поперёк пояса, от земли отрывая. Она взвилась как лисица, выгибаясь, забилась, пытаясь вырваться.

— Отпусти, — пыхтела шумно, вцепившись мне в руку, распаляя во мне гнев своим сопротивлением.

— Быстро же ты меня забыла. Не отпущу, не надейся. Не отпущу, никогда, — говорил, зарывшись носом в её волосы, вдыхая дурманный запах липы — вязкий и сладкий.

Меня пробрала дрожь, всё тело напряглось до каменной твёрдости. Сурьяна перестала вдруг сопротивляться, обмякла в руках, поддаваясь моим ласкам. Скользнув губами по коже шеи, находя её нектарные губы, я вжался в её рот, толкаясь языком, целуя жадно, грубо, так, что земля уходила из-под ног.

— Я так долго искал… Так долго ждал и нашёл… Моя Сурьяна… — говорил в перерывах между поцелуями.

По щекам Сурьяны текли слёзы, и я их собирал губами и вновь завладевал её ртом.

— Нас увидят… — шептала в ответ Сурьяна, овивая мою шею, отвечая на поцелуи.

Я опустил её на землю, не собираясь выпускать её из рук, увлёк за собой в сумрак одной из построек.

Потеснил её к стене, разглядывая всю, касаясь огненных прядей волос. Сурьяна только смотрела, утягивая меня в зелень своих глаз. Снаружи доносился людской шум, а внутри была тишина. Солнечные лучи, просачивающиеся через щели, падали на медь её волос и скулу, рисуя тоненькую полосу, что попадала на мою руку и жгла кожу.

— Как же я по тебе соскучился, — огладил её подбородок и шею. — Почему ты ушла?

— Так нужно было, и... лучше для тебя и меня.

— Нет, не лучше, для меня не лучше, — поднял взгляд с её губ, внимательно посмотрев в глаза. — Кто ты, Сурьяна?

Сурьяна сомкнула губы, задышала глубже. Молчала.

— Впрочем, это неважно, — прошептал ещё глуше. — Кем бы ты ни была, я приеду за тобой и заберу, а если нужно будет — выкраду. Вижу… — оглядел её украшения девичьи и волосы распущенные — хоть венок на голову одевай и себе бери, — никому ты не обещана. Скажи, кто твои родичи, я пойду к ним сейчас, — коснулся её губ, слаще и желаннее которых не было в моей жизни.

Сурьяна покачала головой.

— Родичи далеко отсюда, княжич. Я приехала в Воловий рог к своему дяде, князю Яруну.

Я отстранился, но только для того, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Серьёзно, ряженка? Или запутать хочешь?

Сурьяна смотрела, обдавая речной свежестью взгляда, искреннего, глубокого.

— Не думала, что ты станешь меня искать…

Хотелось стиснуть её крепко и доказать уже, насколько мои слова правдивы. Я сглотнул сухо, пристально смотря на неё, не веря всё ещё, что она в моих руках, дрожащая, горячая. Склонился, завладевая её губами, целуя сначала медленно, наслаждаясь её нежностью и мягкостью, а потом глубже, нетерпеливее.

— Моя любимая, желанная, Сурьяна.

Меня распирало изнутри. Я всё ей скажу, но немного позже, потому что сейчас просто не мог. Но обязательно дам ей почувствовать, как всё это важно для меня. Теперь она от меня никуда не денется. И всё же злая штука — эта судьба в руках Матери пряхи. Шум с улицы заставил меня остановиться. Сурьяна, часто дыша, поправила волосы, украшения.

— Мне нужно идти, Вротислав, — прошептала, а я рук разомкнуть не мог, гладил её плечи, вбирая этот миг в себя с жадностью.

Сурьяна вдруг подтянулась, охватив моё лицо ладонями, прильнула к моим губам, поцеловала жарко и настойчиво, а потом резко отстранилась и пустилась прочь, выбегая из сумрачного укрытия, оставляя меня одного. Я слышал, как удаляются шаги, слышал голос Сурьяны, она что-то кому-то объясняла, а потом её голос удалился и смешался с шумом городского торжища. Меня всё ещё шатало от того, что нечто горячее распирало грудь и кружило голову, и хотелось кричать во всю глотку от радости.

Нашёл её, свою ряженку, свою драгоценность, свою жизнь, душу…