Глава 24. Артемия

На время я вновь окунаюсь в прошлое… И из марева прошлых воспоминаний меня выдёргивает громкая ругань и причитания. Полог откидывается и в кибитку кубарем влетает мальчишка. Подарок эмира, Чомпот, волчонок. Следом грузным шагом входит уже знакомый мне Отхон, потрясающий зажатым в кулаке кнутом.

– Ещё раз попытаешься улизнуть, я сам завершу начатое волками!..

Я метнулась вперёд, за шиворот поднимая мальчишку и ставя его на ноги подле себя.

– Хороший хозяин знает, когда нужно наказать своего раба. Дурной хозяин – накажет и чужого. Этот раб – подарок мне от эмира Симбира. И не тебе распускать руки на мальчишку. Отныне это только моё право.

Отхон развернулся и уставился на меня невидящим взором, полыхающим негодованием.

– Не лезь под руку, белая шлюха. Или мой кнут станцует и на твоей коже. Ты такая же рабыня и не должна раскрывать и рта без согласия, – Отхон замахнулся, – сейчас я научу тебя вежливости и обходительности.

– Только не забудь, что эмир будет очень недоволен видеть свою добычу испорченной. И ему не понравится, что кто-то тронул её без его ведома.

Рука Отхон-бая застыла над головой с кнутом.

– Поганая ведьма! Уже успела затуманить разум эмиру. Раньше мы поступали с подобными тебе – как должно, никто не отводил под нужды подстилки отдельную кибитку. Все остальные рабыни живут под крышей всего нескольких кибиток. И лишь жёны удостаиваются своей… Но предки не останутся в стороне…

– Мне нужна большая деревянная лохань, – обрываю я его гневную тираду, – нагрейте воду, а Чомпот натаскает её сюда. Ведь именно тебя, Отхон-бай, определили следить за тем, чтобы всё было исполнено как полагается.

Отхон стоит, раздувая ноздри от бешенства. Не знаю, за какие деяния именно его назначили присматривать за новой рабыней эмира, но он этому явно не рад. Он покидает кибитку, отдёргивая полог так яростно, что едва не срывает его напрочь. Я опускаюсь на подушки, стараясь не подавать виду, что мои движения проникнуты желанием прислонить голову и уснуть. Чомпот стоит поодаль, сверля меня взглядом тёмных глаз, сверкающих из-под надбровных дуг.

– И куда же ты хотел улизнуть, волчонок?

Мальчишка насупился, не желая отвечать.

– Тебя уведомили, что отныне ты обязан служить мне?

– Твой век будет недолог, Алтана, – соизволяет буркнуть этот молодой щенок.

– Но твой будет ещё короче, – замечаю я, – я запрещаю тебе обращаться ко мне этим прозвищем.

– Но оно означает…

– Я свободно разговариваю с тобой на твоём же языке. И ты думаешь, что я не знаю его значения? У меня есть моё собственное имя, Артемия. Обращайся ко мне так или зови «госпожа», но не стоит называть меня «золотая». А как тебя зовут? Не прозвище, но имя, которым тебя нарекли при рождении.

– Касым, – после недолгого раздумья сообщает мальчишка.

– Хорошо, Касым. И куда ты собирался улизнуть?

– Никуда. Всего лишь прятался от Отхон-бая.

– И чем же ты его так прогневил, что каждый раз он отвешивает тебе пинков?

– Ничем, кроме того, что я прихожусь ему близким родичем и позорю его род непригодностью.

Наш разговор прерывают – в кибитку закатывают боком деревянную лохань и ставят возле очага, вручая Касыму два ведра. Касым вопросительно смотрит на меня.

– Натаскай мне в лохань горячей воды, Касым.

Мальчишка кивает и отправляется прочь. Возвращается, выплёскивает воду и вновь уходит. Бессчётное количество раз. Его мельтешение перед глазами напоминает роящуюся мошкару и поневоле меня утягивает в сон.

Я просыпаюсь от лёгкого прикосновения к руке.

– Алта… Госпожа, лохань уже полная. Там снаружи – рабыни, их послал эмир.

– Спасибо, Касым. Что им нужно?

Мальчишка пожимает плечами.

– Пусть запустят их.

В кибитку входит три тоненькие узкоглазые девицы, а страж вслед за ними заносит массивный сундук. Из их кратких объяснений становится ясно, что эмир желает видеть на пиру свою рабыню красиво одетой и украшенной. А этих послали затем, чтобы они привели меня в соответствующий вид. Сопротивляться нет никакого смысла. Касым пятится на выход.

– Останься, но отвернись. Расскажи, что происходит в лагере эмира, много ли пленников…

Я позволяю рабыням молча исполнять своё дело – они омывают моё тело и волосы. Тонкие, но сильные пальцы умело разминают затёкшие мышцы, принося облегчение. А я сама, прикрыв глаза, слушаю доклад мальчишки, делая собственные выводы. Похоже, с выбором «подарка» я не ошиблась: мальчишка смышлён и явно старается услужить, хоть и не подаёт виду. Он такой же чужак, как и я, но ему тем горше, что он чужой среди своих.

По его словам, золота, дорогих украшений и посуды – немерено. Лошади едва сдвигают с места обозы, гружёные награбленным. Теперь даже самый последний бедняк будет иметь в запасе золотишко. Будь золота немного меньше, народ улусов непременно бы взбунтовался – пленных оказалось катастрофически мало. Почти всех мужчин перебили «бессмертные» и сами миркхи́йцы, а женщин и детей, оставшихся в городе, не хватило, чтобы разделить на всех, как было обещано. Уже сейчас улусы начали грызться между собой за несколько тысяч рабынь с детьми.

Хорошая новость, кивнула я самой себе. Надеюсь, что среди пленённых жителей Веркса́ла не найдётся того, кому были бы известны тайные тропы, которыми увели мирное население. Рано или поздно, но в город вернутся жители и вновь наводнят его улицы топотом тысячей сандалий, заполнят воздух своим говором и зычными голосами торговцев… Может, это произойдёт не на моём веку и мне не суждено будет это увидеть, но мы сделали всё, что могли при обороне Веркса́ла.

Рабыни искусно заплетают волосы – вернее, то, что от них осталось, мелкими косичками по всей голове, натирают кожу чем-то пахучим и рисуют золотой краской на коже узоры.

– Разве у миркхийцев так приятно? – спрашиваю я.

Среди Веркса́льской знати было распространено подобное, но я не видела ни одного кочевника, на теле которого были бы начертаны знаки даже простыми чернилами. Рабыни отрицательно качают головой, а одна из них тихо произносит:

– Так велел эмир.

Кисти с краской легко и щекотно касаются лица, раскрашивая и его. Одежда, что принесли они, больше напоминает невесомую паутину, белую с золотом. Рабыни достают из сундука украшения, одно другого великолепнее – всё награблено и добыто кровью из нашего города. Я решительно отметаю в сторону их попытки навесить на меня ещё и кучу украшений. И даже робкие увещевания, что эмир будет недоволен, не могут поколебать моего решения. Они прячут ворованное добро обратно в сундук и оплетают мои ноги лентами сандалий, завершая на этом сборы.

– За вами придут в назначенный час, – молвит одна из рабынь напоследок.

В проёме откинутого полога успеваю заметить, что уже опускаются сумерки. Сердце охватывает тревога и чувство обречённости тяжко ложится на плечи. Касым осматривает меня, приоткрыв рот от изумления:

– Теперь ты точно Алтана, госпожа… Все жёны эмира сдохнут от зависти, отравившись собственной злобой.

Лучше бы сдохли все миркхийцы разом, думаю я, когда на пороге кибитки появляется разодетый в шелка эмир с золотой цепью в руках.