Глава 27. Артемия

Инсар возвращается к своим воинам в полной тишине, воцарившейся по обеим сторонам ущелья.

– Возможно, это было сделано зря, – говорит один из воинов, подходя к Инсару.

– Разве? – усмехается Инсар.

– Улус эмира не зря за глаза называют полным гадюк. Вполне возможно, что одна из них однажды ужалит в ответ.

– Не беспокойся, Ризван. Мы умеем обращаться с подобными тварями. Всего лишь нужно вырвать из пасти зубы, полные яда. И смертоносная гадюка станет не опаснее обыкновенного ужа.

– И всё же…

– Эти степные шавки сейчас начнут грызться между собой, решая, кто должен возглавить их союз. Пересечь ущелье поперёк они не смогут. Пустятся в объезд, если решат преследовать нас. На это у них уйдёт несколько дней пути. К тому времени мы будем уже очень далеко отсюда…

Ризван качает головой, выражения лица не разобрать – маска скрывает всё. Но и без того осуждение ясно читается в жестах «бессмертного».

– А теперь вперёд! Привал – после заката!..

Инсар скользит взглядом по крепкой кобылке, на которой сижу я и Касым. Инсар нарочно избегает смотреть на меня, но цепляется взглядом за миркхийца. Под тяжёлым взглядом Инсара мальчишка ещё крепче стискивает поводья и вжимается в меня. Инсар усмехается:

– Держитесь позади меня. Не отставать! Хе-е-ей!..

Он ударяет пятками в бок жеребца и срывается с места, взметая в воздух клубы пыли. Мы трогаемся следом и весь оставшийся день проходит в бешеной скачке. Я хоть и привыкшая к верховой езде, но так долго сидеть верхом мне тяжело. Пальцы уже немеют и поводья то и дело норовят выскользнуть из рук. Касым перехватывает их и выправляет бег лошади. Маленький щенок позволяет себе улыбнуться, говоря мне:

– И всё же вы в своём городе привыкли ходить пешком по тесным улицам.

Тощий паренёк оказывается выносливее меня.

– Почему тебя не любят сородичи?

– Я плохой стрелок и не силён в рукопашной борьбе. Никудышный воин.

– Может быть, есть что-то другое, в чём тебе нет равных?

Мальчишка задумывается и отвечает нехотя:

– Я хорошо запоминаю и могу слово в слово пересказать историю, рассказанную тобой. И могу даже сейчас сказать, сколько было пленных и сколько добра добыто в твоём городе. Но моим родичам это ни к чему.

– Я думаю, из тебя выйдет толк.

– Ага, – мрачно кивает мальчик, – ты знаешь, куда направляются… они и что нас ждёт?

– Нет. Об этом мне пока неизвестно.

– Тогда как ты можешь обещать что-то? У тебя нет ничего…

– Забываешься. У меня есть собственный раб – ты. А это уже немного. И пока ты не опустил руки, у тебя есть надежда.

– Ты уже едва держишься в седле. О какой надежде ты говоришь?..

– Молчи, Чомпот. Ты напоминаешь мне старика с телом юнца – такой же брюзгливый.

Но мальчишка прав в одном – я с тоской поглядываю на горизонт, ожидая заката, как ничего другого – потому что валюсь с ног от усталости. Краткого забвения сном оказалось слишком мало, чтобы восстановить силы.

Когда «бессмертные» разбивают лагерь – у меня не остаётся сил даже на то, чтобы спешиться. Мальчишка вынуждает кобылку прилечь. И протягивает мне узкую сухую ладошку, чтобы помочь слезть даже так. Ноги надсадно гудят. Я сажусь прямиком на земле, прислоняясь спиной к камню, и наблюдая за тем, как воины Инсара натягивают палатки. Только сейчас замечаю, что не все из них в масках. На лицах некоторых – глубокие зарубки и чернильные полосы складываются в странные узоры. Кажется, что они одинаковы, но, присмотревшись, замечаю отличия. Мои взгляды не остаются незамеченными. Те воины, что не носят масок, беззастенчиво разглядывают меня. В глубине глаз теплится огонёк понятной похоти. И от него хочется спрятаться, потому что вид странных воинов не может не внушать опасения. Стоит только взглянуть, как они передвигаются – мягко и неслышно, едва ли не стелясь туманом над землёй. Наши верксальские «крадущиеся» по сравнению с этими казались бы просто увальнями. Безотчётный страх касается меня – ещё ничего не произошло, и никто из них даже не двинулся в мою сторону, но тревога уже бьёт крыльями по лицу.

Передо мной останавливается один из «бессмертных»:

– К предводителю. Живо.

Голос глухой из-за маски и безэмоциональный. Я поднимаюсь и выпрямляю спину, несмотря на желание обмякнуть безвольным мешком на земле и не вставать вовсе. Меня ведут к палатке, немного бо́льшей, чем все остальные и приглашающим жестом отдёргивают полог. Переступаю порог, замечая в глубине Инсара, сидящего на плаще. Я замираю, едва дыша, не зная, что делать дольше.

От вида его мужественной, широкоплечей фигуры я робею, чувствуя себя девчонкой, впервые увидевшей его на невольничем рынке. И тут же одёргиваю себя – не на моей ли шее надет сейчас ошейник? Но глаза не обмануть и не заставить упереться взглядом в землю – они бесстыже разглядывают мужчину, сидящего передо мной. Охватывают широкие плечи, обнимая только взглядом, спускаются по мускулистой груди к мышцам живота. Я обвожу взглядом его всего, отмечая, насколько он изменился: стал ещё крепче, чем был, и добавилось шрамов на смуглой коже. Ещё бы им не добавиться. Знаю точно, что на кистях обеих рук тоже найду отметины. Выражения глаз Инсара мне не разобрать: он закрылся от меня словно непроницаемой завесой. И за прошедшие годы преуспел в этом мастерстве настолько, что глаза кажутся искусно вырезанными на лице неживой статуи. Уголки губ Инсара дрогнули:

– Давно не виделись. Артемия.

– Очень давно, Инсар.

– Не стой у порога, подойди ближе.

Ноги сами несут меня к нему столь поспешно, что он усмехается. И я тут же чувствую себя пристыжённой, хотя не понимаю, почему я должна стыдиться своих чувств, так и не угасших со временем. Предательства – да, позор предательства мне не смыть до конца дней всей своей кровью. Но чувства никуда не делись. Они оттого острее ранят, что пришлось предать любимого.

Я замираю в паре шагов от Инсара. Он поднимается так стремительно, что впору бы испугаться, но во мне нет страха перед ним. Пока нет.

– Ты так и не научилась отводить глаза или хотя бы смотреть не так пристально? – Инсар приподнимает мой подбородок пальцами.

– Нет, не научилась. И навряд ли научусь когда-нибудь.

– Мне не нравится твоя самоуверенность. А ещё мне не нравится вот это, – подушечкой большого пальца Инсар обводит узоры, нарисованные на лице золотой краской. Под кожей из пепла возрождается давно забытое ощущение. И всё моё существо тянется навстречу этим касаниям. Глаза закрываются сами собой, позволяя мне скользнуть в спасительную темноту, чтобы нарисовать под закрытыми веками картину, отличную от нынешнего окружения. Я позволяю себе млеть, довольствуясь этой мгновенной лаской.

– И мне не нравится это всё, надетое на тебе, – пальцы скользят от щёк к шее, поддевая край ошейника, спускаются на плечи, сдвигая вниз тонкую материю платья.

Он зажимает ткань в кулак и дёргает на себя. Треск разрываемой ткани звучит подобно громовому раскату в окружающей нас тишине. Инсар рывком обнажает моё тело до талии. Платье держится на мне сейчас только за счёт пояса. Лёгкая прохлада касается обнажённой кожи груди, заставляя её покрыться мурашками.

Пальцы Инсара, чуть дрогнув, замирают и очерчивают грудь, сжимая крупной ладонью. Вторая рука ложится тяжкой ношей на талию и прижимает меня к его телу. Я чуть приоткрываю веки, наблюдая за выражением лица Инсара. На краткое мгновение на нём промелькнула светлая, знакомая мне улыбка. Но тут же исчезла, спрятавшись за непроницаемой завесой. И была ли она вообще? Или то показалось сквозь завесу дрожащих ресниц?

– А внешне ты всё та же, Артемия. Даже лучше. Расцвела, как миндаль по весне. Нежная, будто лоза винограда.

Губы Инсара находятся так близко от кожи шеи, заставляя стужу изнутри отступать прочь. Она тает, словно тонкий зимний лёд на окнах от жаркого дыхания. Тело выгибается дугой и мелко дрожит, от ощущения его тела кожа к коже, от сильных пальцев, разминающих грудь так, что она ноет и вытягивается острыми вершинами, молящими о ласке. Пальцы нащупывают вытянувшиеся соски и обхватывают их, играя с ними попеременно. От быстрых, грубоватых движений распространяется желание, тягучее и вязкое, словно мёд, льющийся тонкой струйкой на кожу. Я прерывисто дышу и не могу сдержать стона, приникая к Инсару ещё ближе.

– Без тебя дни длились долго и горестно, – слова соскальзывают с моих губ и взмывают вверх. Глупые неоперившиеся птенцы, стремящиеся к солнцу, которых сбивает на землю одним ударом с его стороны:

– И льнёшь всё так же, как юркая и красивая змея.

Он отстраняет меня от себя, разом выставляя между нами стену.

– Госпожа и раб, с которым можно было играть, как угодно капризной красавице. Только теперь мы поменялись местами.

Одним движением острого лезвия Инсар освобождает меня от платья и вспарывает кожаный ошейник, откидывая его далеко прочь.

– Что ты умеешь делать, рабыня?

Я выпрямляюсь, хотя от его взгляда хочется стать незаметной пылинкой, танцующей в бликах солнечных лучей.

– Ты и сам прекрасно знаешь, кто я и чему обучена.

– Я спрошу тебя ещё раз. Что ты умеешь делать, рабыня? Каким полезным ремеслом ты владеешь, чтобы я сохранил тебе жизнь? У нас не принято содержать и кормить бесполезных людей. А у тебя ещё и мальчишка.

Я усмехаюсь.

– Ты и сам осведомлён обо всём, Инсар. И нет нужды перечислять сейчас всё то, чему я обучилась за долгие годы. Ты знаешь, кто я и что из себя представляю.

– Не знаю. Казалось, что знал когда-то. Но то была лишь золотая маска. Я не знаю, что ты из себя представляешь. И сейчас лишь хочу знать, чем ты можешь быть полезна мне и моим людям. Но ты упорно отказываешься отвечать. Значит, ты – никто, безымянная рабыня, одна из тех, что годится лишь для выполнения грязной и тяжёлой работы, не требующей особых навыков. Та, что можно пустить в расход, не считаясь ни с чем.

Инсар отдёрнул полог и крикнул:

– Дай сюда тряпьё, живо!

К моим ногам полетели штаны и рубаха, заскорузлые от грязи и с чужого плеча.

– Одевайся и проваливай с моих глаз. Займёшь место в хвосте колонны со своим узкоглазым дружком. Завтра снимаемся с первыми лучами солнца. Захочешь жить – будешь выдерживать нужный темп. Нет – сдохнешь, и твой труп обглодают шакалы. Живее!

– Ты помнишь свою клятву, Инсар? Ту, что произнёс, кланяясь мне при моём отце? Ценою жизни, Инсар.

– Ценою жизни? Да-а-а… Помню. Как не помнить. Но я избавлен от её груза, так как расплатился за нею своей жизнью. Ты убила меня, Артемия.

– А как же те слова, что ты любил повторять мне? Шрам на моём сердце…

Инсар в два счёта преодолевает разделяющее нас расстояние и хлопает наотмашь пальцами по щеке. Кажется, что несильно. Но от них начинает гореть щека и лопается губа, сочась красным.

– Не смей при мне произносить эти слова, рабыня. Или я вырежу их на твоём теле столько раз, сколько мгновений я висел на кресте, преданный тобой.