Глава 57. Артемия
Холодно. Как же здесь холодно. Зубы выбивают рваный ритм, тело сжимается в комочек, стремясь стать незаметной крошечной точкой, тенью на стене, чтобы холоду доставалось как можно меньше моего тепла. Но он всё равно отбирает своё. С каждым вдохом и выдохом. Я обхватываю себя руками и сжимаю челюсти, чтобы зубы не клацали друг об друга. Кажется, что их стук раздаётся далеко вокруг, проносится по узким тёмным лазам, выдавая моё месторасположение. Нужно заставить себя не трястись и не производить ни единого лишнего звука, чтобы обитатели нижнего города не нашли меня.
В моём поступке нет ни крошки здравого смысла. Это огромная каменная глыба отчаяния, придавливающая меня ещё ниже к земляному полу. Даже голову тяжело поднять, и мысли внутри неё – бесноватые, пляшут и перескакивают с одного на другое. Хочется забыться и расслабиться хотя бы немного. Хочется лечь и вытянуться в полный рост, ощущая под руками тонкие стебельки ароматной травы и смотря на пронзительно-синее небо с белыми пушистыми облаками. Хочется лёгкости и беззаботности.
Беззаботность.
Желанное слово и чувство, вкус которого мне незнаком. Я – молода, мне ещё не исполнилось двадцати пяти, но ощущаю себя древней старухой, видевшей столь многое, что её уже нечем удивить. Совсем скоро будет день, когда я появилась на свет. Скоро… Скоро же, да? Кажется, что скоро. Я потеряла счёт часам и дням, сидя в абсолютной темноте в вонючем узком лазе нижнего Амджада. А всего год назад в Верксале в этот же день столы ломились от яств, Рексенор по правую руку от меня хлестал вина всех сортов и оттенков. Мои пальцы поглаживали чёрную шелковистую шерсть Шен-ри… Но во всём этом было столько же бессмысленности, сколько сейчас. Нет никакого значения в блестящем окружении, если внутри тебя звенящая пустота. Но тело так не считает. Ему холодно и больно местами там, где кожа стёрта до крови, и брюхо бунтует, голодно урча. Рот наполняется вязкой, густой слюной от еды, существующей только в моём воображении.
Раздаётся лёгкий шорох. Я замираю без движения и дышу медленно и глубоко, словно меня здесь нет. Ноги касается длинный тонкий хвост. Меня всё ещё будто не существует. Крыса, осмелев, обнюхивает пальцы ног. Её усики, должно быть, щекочут кожу, но я этого не чувствую: слишком невесомы прикосновения тонких усиков грызуна к окоченевшим стопам. Я просто даю своему сознанию пристроиться рядом со звериным и исподтишка смотрю её глазами, впитываю эмоции. Поначалу было непривычно и тяжело. Я всегда считала свою способность находить общий язык с животными чем-то обыденным, и не пыталась шагнуть дальше, чем просто мирное сосуществование. И только сейчас, когда оказалась пленницей в чужом городе, вдруг поняла: мне больше не за что ухватиться руками, кроме как, за вот эту призрачную возможность.
Крыса садится на задние лапы и трёт мордочку, окончательно успокоившись. Я касаюсь её сознания и впитываю увиденное, унюханное, услышанное. Многое остаётся непонятным. Через крысиные зрачки мир выглядит совсем иным, ещё более пугающим и неясным, чем есть на самом деле. Но что-то всё же удаётся понять. Пальцы руки осторожно и медленно движутся в сторону крысы. Я могла подружиться с этим хвостатым грызуном, если бы не голод, от которого, видимо, омрачился рассудок. Потому что пальцы стискивают тонкую шею, сдавливая её. Раздаётся едва слышный писк.
Грызун дёргается изо всех сил, пытаясь вырваться. Бесполезно. Последние судороги и маленькая тушка в моих руках обмякает безвольно. Остаётся лишь краем острого камня кое-как разодрать шкурку грызуна и впиться зубами в тепловатое мясо. Достойное пиршество для королевы, низведённой до уровня животного. На несколько мгновений голод отступает, но подкатывает к горлу тошнота от противного привкуса. Я едва удерживаю в животе проглоченное и даю себе обещание, что когда-нибудь накормлю Инсара до отвала крысиным мясом и наступлю ногой на его глотку, лишив возможности исторгнуть мерзость.
Сон наваливается сверху и делает тело безвольным. Но он прерывается от шума, производимого – как я теперь знаю – жителями подземного Амджада. Ризван сказал, что в Амджаде не любят чужаков. А в нижнем Амджаде их ненавидят ещё больше. Мне удалось оторваться от преследования тогда и каким-то чудом забиться в эту дыру, оставаясь незамеченной некоторое время. Но "крысёныши" знают свои норы гораздо лучше меня. И сейчас они хотят лишь одного – изгнать чужака из своих лазов.
Оставаться на месте небезопасно и приходится едва ли не ползком выбираться из небольшой пещеры.
Холод и темнота. Я ориентируюсь лишь на звуки и те бледные, искажённые картины пространства, что увидела в мыслях грызуна. Звуки преследования становятся всё ближе – «крысёныши» обнаружили чужака и торопятся поскорее разделаться с ним. Остаётся только плутать в лабиринте узких лазов пещер и разрушенных улочек, засыпанных землёй. Кажется, удаётся оторваться. Но следом нога уходит в пустоту: почва под ногами осыпается вниз.
Когда смотришь на мир глазами крысы, никогда не следует забывать о разнице в весе грызуна и человека, пусть даже сильно отощавшего за несколько дней. Для крысы эти обманчивые настилы были такой же прочной поверхностью, как утрамбованная земля. Для меня они стали ловушкой. Сознание на мгновение уплывает прочь. И возвращается стремительно врываясь внутрь ноющей головы, когда чужие пальцы, сухие и тонкие, касаются шеи. Тусклый свет масляной плошки, поставленной кем-то сбоку, выхватывает из темноты оскал рта с острыми клыками, находящийся совсем близко от моего лица. Изо рта вырывается лёгкий вскрик. И тут же чужая ладонь зажимает мне рот.
– Тише, Алтана. У «крысёнышей» хороший слух.