Глава 1

Господин Шульц изволил проиграться в пух и прах.

Карты были его страстью с ранних лет — тяжелой, болезненной страстью, которая не поддавалась никакому контролю, да Шульц и не слишком-то хотел держать ее в узде. Настоящее удовольствие от жизни он получал только за зеленым столом, когда азарт вскипает в крови пузырьками южного шипучего, а Госпожа Удача обнимает за шею гладкими белыми руками и шепчет: еще, еще, Герхард! Не вздумай сдаваться!

Вчера он проиграл почти все. Деньги на банковских счетах, драгоценности жены, конюшня с породистыми лошадьми — Шульц вышел из игрального зала, покачиваясь, словно его хватил апоплексический удар. Постояв на свежем воздухе, он опомнился. Ведь был еще и дом! Еще можно было отыграться!

Гости приехали к нему ранним вечером. Из окна своей спальни Брюн видела, как к парадному подъезду подкатил роскошный экипаж, и из него вышли двое. Едва завидев их, матушка и сестры запричитали, как по покойнику, вокруг них тотчас же захлопотали служанки с водой и нюхательной солью. Брюн смотрела, как гости поднимаются по ступеням, как за одним из них тянется длинный черный плащ, похожий на змеиный хвост, и пальцы впивались в подоконник так, что становилось больно.

— Батюшка проиграется, — негромко сказала Брюн. — Это несомненно.

Матушка, лежавшая на кушетке, издала тяжелый стон умирающего животного.

— Конечно, он проиграется! И мы пойдем по миру! У нас ничего не осталось, девочки, ничего! Будь проклят этот картежник!

Служанка кинулась к ней со стаканом воды. Подобные сцены были в семье Шульца в порядке вещей. Он то проигрывался в пух и прах, то удача поворачивалась к нему лицом, и Шульц возвращался домой в несколько раз богаче, чем раньше. Но сейчас Брюн была уверена, что это конец. Она села на стул возле окна и стала ждать.

В дверь постучали спустя два с половиной часа, когда матушка и сестры устали рыдать и потихоньку завели более спокойный разговор о своей будущей судьбе. Матушка планировала ехать в приживалки к бабке, герцогине Мадельхейм — Брюн видела бабку только один раз, в детстве, и испытывала почти животный ужас при мысли о том, что с этой седой, прямой и тощей, словно палка, женщиной придется жить под одной крышей. Но эта жизнь все-таки была лучше, чем пансион для благородных девиц, где помянутых девиц держали на хлебе и воде для изящества стана и блеска глаз.

— Господин Шульц желает видеть госпожу Брюнхилд, — по лицу дворецкого ничего нельзя было угадать: он держал в руке лампу и смотрел совершенно равнодушно. Зато матушка тотчас же оживилась: схватив Брюн за руку, она подняла ее со стула и практически вытолкнула в коридор, бормоча:

— Господь всемилостивый, пусть на этом все и закончится!

Брюн поняла, в чем дело, и тогда ей стало страшно по-настоящему. Если бы дворецкий вовремя не подхватил ее под локоть, она упала бы — ноги заплетались.

Если вести речь о детях, то на востоке Хаомы имеют значение только мальчики. Старший брат Брюн, блистательный офицер, делавший карьеру в столице, был гордостью семьи, в то время как девушки оставались разменной монетой. Брюн отказывалась думать об этом, но понимала…

— Он поставил меня на кон? — спросила она, поразившись тому, насколько слабым оказался ее голос. Дворецкий устало кивнул.

— Да, госпожа Брюн. Дом уже проигран.

Этого следовало ожидать — но Брюн все равно не ожидала. Она была живым человеком, а не вещью, отец любил ее, он не мог так поступить! Человек, который играл с маленькой Брюн возле пруда и однажды поймал для нее большую стрекозу, никогда не сделал бы ставкой собственную дочь.

Когда двери малого зала открылись, то Брюн поняла: все-таки поставил. Похоже, она просто не знала своего отца.

Отец выглядел так, словно его у него вот-вот случится сердечный приступ: красное лицо, взлохмаченные волосы, оттянутые книзу углы рта — он будто надел маску сумасшедшего, и эта маска намертво приросла к нему. Брюн остановилась, не доходя до стола, и еле слышно промолвила:

— Вы звали меня, батюшка…

— Как там в народе говорят? — отец покосился в сторону одного из гостей, того самого, который носил черный плащ, и сказал с каким-то невыразимо похабным цинизмом: — Девок много, девок много, девок некуда девать?

«Скоро лошади подохнут, будем девок запрягать», — механически закончила Брюн. Мысль была чужой. Все казалось страшным и неправильным: тени, скользящие по стенам, груда ассигнаций, золотых монет и документов на столе, да и сами люди за столом.

— Как оформим приобретение в случае проигрыша? — поинтересовался гость. В другое время он обязательно заинтересовал бы Брюн: умное, интеллигентное лицо, внимательные глаза за стеклами очков, ухоженные аккуратные руки, тасующие колоду — гость был вполне привлекательным мужчиной, но сейчас Брюн смотрела на него и почему-то видела огромного змея, готового жалить.

— Я еще не проиграл! — взвился отец. Второй гость, тощий, с осунувшимся небритым лицом, примирительно произнес:

— Господин Шульц, не волнуйтесь так. Конечно, вы еще не проиграли. Но такие деликатные вопросы необходимо решить сначала, а не потом.

Он тоже был похож на затаившуюся змею, хитрую и злобную. Брюн не знала, почему ей так кажется.

— Оформим договор найма, — колода карт с легким шелестом разлетелась над столом и послушно легла в руки первого гостя. — Допустим, госпожа Шульц принята на работу в качестве домоправительницы нашего поместья. Идет?

— По рукам, — торопливо сказал отец. — Раздавайте же, дьявол вас возьми!

— Разумеется, господин Шульц, — улыбнулся первый гость и принялся раздавать карты. Некоторое время в зале царила тишина, нарушаемая только тяжелым нервным дыханием отца. Затем он сказал:

— По-прежнему работаете в артефакторике, господин Эрик?

Первый гость доброжелательно кивнул.

— Некоторое время назад даже имел из-за этого ряд проблем с инквизицией.

Значит, артефактор, отметила Брюн. Впрочем, вряд ли это имеет какое-либо значение.

Отец раскрыл карты первым. Эрик некоторое время изучал то, что было у него на руках, а затем выложил свои карты и произнес:

— Полный комплект, господин Шульц.

Отец вцепился пальцами в волосы и некоторое время сидел, механически раскачиваясь из стороны в сторону. Брюн стояла, едва дыша. Все, что она могла сейчас сделать — не упасть в обморок перед игроками. Эрик вновь окинул ее пристальным взглядом и мягко произнес:

— Думаю, будет справедливым, если я несколько перераспределю выигрыш. Как ты считаешь, Альберт?

Это была какая-то ловушка, но Брюн сейчас не могла об этом думать. Не упасть, не упасть, твердила она, чувствуя, как дрожат ноги.

— Разумеется, — кивнул второй гость. — Как сочтешь нужным.

Отец опустил руки и посмотрел на Эрика совершенно сумасшедшим взглядом, в котором теперь горела надежда. Страшная, неестественная, неправильная надежда. Эрик ободряюще улыбнулся и придвинул к нему груду денег и документов. Отец смотрел то на бумаги, то на своего гостя, и Брюн видела, что он не может понять, что происходит.

— Ваш проигрыш за вчерашний вечер и за сегодняшний, — объяснил Эрик. — Вы рискнули самым дорогим, я думаю, слишком жестоко отбирать у вас все.

— Лошади, — напомнил Альберт. — Они мне очень нравятся.

— Разумеется, — глухо проговорил отец. — Лошади ваши. И эта кобылка тоже.

Брюн все-таки упала на ковер. Не удержалась.

***

Брюн снилось, что ее сжимает в объятиях огромная белая змея. Она чувствовала прикосновение прохладной чешуи, тяжесть гибкого змеиного тела и понимала, что умирает. Отец проиграл ее в карты, никто не заступился и не помог. Младшая дочь в многочисленном семействе, кому до нее есть дело?

Сиденье тряхнуло, и Брюн очнулась. Нет, она не умерла: мать и служанки молниеносно собрали ее вещи, пока гости отца оформляли документы — и вот Брюн уже едет куда-то в семейном экипаже. За окошком маячили серые сумерки, туманные лесные стволы — то ли вечер, то ли утро, кто разберет?

— Я не должна плакать, — вновь и вновь повторяла Брюн. — Я Брюнхилд Шульц, я смелая, я все выдержу…

Чем, в конце концов, это отличается от замужества? Младших дочерей выдают замуж за тех, кого они в первый раз увидят только в день свадьбы — вот и ее забрали люди, которых она увидела впервые. И наверняка они будут делать с ней то, что мужу положено делать с женой. Воспитание девочек на хаомийском востоке было не настолько пуританским, как в центральных и северных округах, и Брюн даже знала, откуда появляются дети.

От отвращения ее передернуло. Брюн почувствовала, как к щекам прилила кровь: ей стало невероятно стыдно, до боли в груди. Она стала вещью, которую сперва проиграли, а теперь везут неизвестно куда, и она ничего не сможет с этим поделать.

— Ты спасла нас, — прозвучал в голове голос матери, наскоро поцеловавшей дочь в щеку. Сестры стояли на ступеньках и дружно рыдали, но Брюн понимала, что это всего лишь действия напоказ. Они-то все оставались дома…

Экипаж поехал быстрее, и в нем, кажется, стало светлее. Брюн выглянула в окно: лошади въезжали в широко распахнутые ворота, а прямо перед ними раскинулся самый настоящий дворец. Дорога, ведущая к нему, была ярко освещена новомодными электрическими фонарями, почти во всех высоких окнах здания горел свет, и Брюн на мгновение замерла от удивленного восторга. Здесь было красиво. Очень красиво.

Экипаж остановился у парадного подъезда, и вскоре Брюн услышала шаги и невольно съежилась, стараясь занимать как можно меньше места. Дверь экипажа открылась, и девушка увидела Эрика — он протянул ей руку и сказал:

— Добро пожаловать в Геренхаус, Брюн.

Рука была теплой, но прикосновение к ней пробудило в памяти сон о змее, и Брюн невольно поежилась. Эрик усмехнулся и мягко, но не оставляя возможности для сопротивления, повлек ее к дверям.

— Что вы собираетесь со мной делать? — негромко проговорила Брюн. Она всеми силами старалась скрывать свой страх, но он все равно пробивался в ее голосе, и Эрик это услышал.

— А что мужчина может делать с женщиной? — ответил он вопросом на вопрос, и, когда лицо Брюн снова вспыхнуло румянцем, примирительно произнес: — Не стоит так дрожать, ничего страшного с вами не случится.

— Я могу вам верить?

Эрик снова пожал плечами.

— Полагаю, у вас все равно нет выбора.

Они вошли в здание и около четверти часа шли по коридорам и лестницам, то выходя в просторные, богато украшенные и ярко освещенные залы, то минуя какие-то крошечные проходные комнатушки. Брюн пыталась запомнить дорогу, но после того, как они вошли в очередной зал с батальными полотнами на стенах, поняла, что не сможет покинуть это место без посторонней помощи.

Наконец, дорога закончилась: Эрик ввел Брюн в комнату, которая, судя по обстановке, служила одновременно кабинетом и спальней. Часть комнаты занимали большой книжный шкаф, доверху набитый разномастыми томами, и письменный стол, заваленный бумагами и какими-то коробками. Брюн скользнула испуганным взглядом по непонятным черным значкам на их боках и посмотрела туда, где белела заботливо разобранная слугами кровать.

Ей стало страшно до тошноты.

— Тут я и живу, — за ее спиной зашелестел темный шелк плаща: змея медленно двигалась к своей добыче. — И какое-то время будете жить вы.

— Какое-то время? — переспросила Брюн. Эрик обошел ее, сбросил плащ на ковер. Брюн увидела, что в этом человеке нет ничего змеиного: просто высокий мужчина, чуть полнее, чем принято у дворян Хаомы, имеющих привычку следить за модой.

— Змей, — прошептала Брюн. Эрик проследил за направлением ее взгляда — она смотрела на дверцу шкафа, украшенную золотым рисунком — и ответил:

— Когда-то, еще до появления людей, миром правил Великий Белый Змей. Мы, Эверхарты, его прямые потомки, в нас его сила и власть. А это наш фамильный герб. Нравится?

В дверь постучали, и в комнату вошел слуга с чемоданом Брюн. «Как странно, — подумала она, обернувшись на него, — вся моя жизнь, прошлая и будущая, уместилась в этот маленький чемоданчик».

Она закусила губу, чтоб не разрыдаться от обиды.

— Вещи миледи, господин Эрик, — подчеркнуто чопорно объяснил слуга. Эрик кивнул и, когда слуга вышел, указал на неприметную дверь в конце комнаты.

— Приведите себя в порядок, Брюн. Потом будем отдыхать с дороги, и я объясню вам ваше положение.

Брюн ожидала, что Эрик хотя бы отвернется из деликатности, когда она начнет искать вещи в чемодане, но, судя по всему, деликатность была несвойственна господину Эверхарту. Он подошел к столу и, открыв одну из коробок, принялся изучать ее содержимое, периодически бросая в сторону Брюн заинтересованные взгляды.

Так змея смотрит из травы на птичку или мышонка.

Матушка явно не задумалась о том, чтобы Брюн выглядела прилично. Всего два платья, одно совсем простенькое, почти затрапез. Хорошо хоть белья было в достатке! Разглядывая лежащее в чемодане, Брюн вдруг ощутила, как в ней растет дух сопротивления. Затрапез так затрапез.

За дверью, как и следовало ожидать, находилась ванная комната. Брюн быстро привела себя в порядок и переоделась, невольно радуясь тому, что на платье шнуровка впереди, и его можно надеть без помощи горничной. Она ведь пленница этих Белых змеев, а пленницам служанки не положены. Брюн посмотрела на себя в зеркало и удивилась тому, насколько изменилась за такой короткий срок. Выражение лица было чужим, синяки под глазами и глубокая складка на переносице делали ее намного старше. Младшая дочь семьи Шульц, которая год назад вышла в свет, бесследно исчезла, и Брюн не знала, как ей теперь быть с незнакомкой в зеркале.

Когда она вышла в комнату, то обнаружила, что на столе сервирован легкий ужин на одну персону. Брюн вспомнила, когда ела в последний раз, и у нее закружилась голова. Эрик, расположившийся в кресле, указал на стол и сказал:

— Приятного аппетита, Брюн. Угощайтесь.

Брюн не надо было приглашать дважды. Когда фаршированная куропатка с овощами исчезла, Эрик поднялся и, налив Брюн вина, сказал:

— Превосходный аппетит.

— Я же не знаю, когда мне дадут поесть в следующий раз, — парировала Брюн. Эрик вопросительно поднял правую бровь: похоже, он был удивлен.

— Вас никто не собирается морить голодом, — улыбнулся он. В другое время Брюн обязательно отметила бы, что у него очень обаятельная улыбка. Но не теперь.

— Я ваша пленница. Откуда мне знать, как вы обращаетесь с пленниками?

Улыбка угасла. На мгновение Брюн показалось, что сейчас Эрик ее ударит, и она невольно опустила руку на нож: маленький, из мягкого металла, таким и порезаться-то трудно. Разве она сумеет им защититься…

— Видит бог, Брюн, вы начинаете мне нравиться, — серьезно сказал Эрик. — Поймите для начала вот что. Вы в моей власти, но вы не моя рабыня.

Брюн почувствовала, как на глаза набегают слезы. Мягкие сумерки комнаты стали размазываться их влажной кистью.

— Я же не могу уйти домой, — прошептала Брюн. — Значит, я пленница и рабыня, как ни назови.

Эрик усмехнулся и протянул руку: Брюн послушно вышла из-за стола, и некоторое время они стояли рядом, держа друг друга за руку.

— Я артефактор, — сообщил Эрик. — Сейчас веду очень важную работу по заказу правительства Хаомы. Вы нужны для того, чтобы я проверил ряд ее положений на практике.

— Вот оно что, — промолвила Брюн и вдруг обнаружила, что ее свободная рука возится со шнуровкой платья. Это было странное, чуждое ощущение: Брюн будто бы смотрела на себя со стороны и видела, как девушка с кудрявыми каштановыми волосами дергает шнурки, ленты и крючки. Эрик пристально смотрел на нее, и его глаза остро поблескивали из-за очков.

Платье с легким шелестом упало на пол. Брюн перешагнула через него и встала рядом с Эриком. Тот одобрительно кивнул и произнес:

— Очень хорошо. Все-таки кровь имеет значение. Теперь вот что…

Брюн с прежней покорностью приблизилась к столу и взяла тот самый нож, которым несколько минут назад планировала защищаться от Эрика. Что-то внутри нее захлебывалось от страха и умоляло бежать и спасаться, но Брюн чувствовала только вязкое равнодушие, ничего больше. Лезвие легло на запястье и скользнуло по коже — розовый след неглубокого пореза начал саднить и наполняться кровавыми каплями, и Брюн наконец-то ощутила новое чувство, тихую слабость. Когда она начала заваливаться на ковер, Эрик подхватил ее, и вскоре они уже сидели на кровати. Сквозь окутавший Брюн туман пробилась мысль о том, что это хоть какая-то опора.

— Очень хорошо, Брюн, — похвалил Эрик. — Замечательно. Теперь я немного поменяю потоки входящих полей. Не бойтесь.

Бояться? Брюн сейчас была безвольной куклой в чужих руках — куклой, у которой отняли разум и возможность сопротивления. Она не боялась.

Скрипнула дверь, и в комнату заглянул Альберт. Оценив происходящее, он понимающе ухмыльнулся и поинтересовался:

— Что, уже закусил сладеньким?

Та часть сознания Брюн, которая еще сохраняла себя, содрогнулась от брезгливого ужаса.

— Не в этом дело, ты же помнишь, — мягко произнес Эрик, но за этой мягкостью слышался металл.

— Поделишься? — поинтересовался Альфред и, верно оценив выражение лица брата, быстро добавил: — Тогда я к Мадлен. Она говорила, что привезет новых девочек с юга.

— Удачи, — улыбнулся Эрик и, когда за Альбертом закрылась дверь, добавил: — Вы слишком напряжены, Брюн. Попробуйте расслабиться. Еще немного и будем отдыхать.

Некоторое время ничего не происходило. Странное тепло, медленно наполняющее тело, Брюн заметила только тогда, когда по рукам побежали мурашки, а низ живота странно заныл. Это была расслабляющая приятная истома — словно Брюн сбежала от сестер в дальний уголок парка, к прудику, возле которого так хорошо сидеть в жаркий день…

Брюн казалось, что она горит. Что ей хочется чего-то неизвестного, запредельного, способного утолить эту жажду.

— Хорошо, — негромко произнес Эрик ей на ухо. — Очень хорошо.

Когда его рука скользнула по сорочке вниз, к панталонам, и пальцы, нырнув в разрез, накрыли пульсирующую горячую точку, Брюн едва сдержала крик.

Это было именно то, что нужно. Встречный пал, который убивает разгорающийся пожар. Откинувшись на грудь Эрика, Брюн накрыла его руку своей, чувствуя, как все тело дрожит и ноет в желании двигаться в едином ритме с другим, в предвкушении невероятного наслаждения, единственного, что может быть нужным и правильным.

И в то же время какая-то часть ее души орала, захлебываясь от ужаса. Крошечная Брюн смотрела из-за пыльного стекла туда, где ее тело сгорало от страсти под умелыми ласками чужого человека, и с обреченностью приговоренного понимала, что ничего не сможет с этим сделать. У нее больше не было власти над собой.

А потом все закончилось — по телу Брюн прокатилась горячая, выбивающая дух волна удовольствия, и она без сил обмякла в руках Эрика. Некоторое время они сидели молча, а затем Эрик осторожно прикоснулся губами к виску Брюн и сказал:

— Умница. Все хорошо. Сейчас я перераспределю токи полей, и ты вернешься

Брюн словно окатили ледяной водой из ведра: она вновь получила возможность видеть, чувствовать и действовать самой. Она вернулась к себе.

Вывернувшись из рук Эрика, Брюн первым делом закатила ему пощечину, а затем подхватила с пола платье и, прикрывшись им, выкрикнула:

— Вы негодяй! Мерзавец и негодяй!

Эрик понимающе дотронулся до щеки и, поднявшись с кровати, произнес:

— Если хотите, ударьте меня еще раз.

Брюн забыла о платье и, рванувшись к Эрику, снова хлестнула его по лицу — и еще раз, и еще. На мгновение ею овладела такая ярость, что Брюн почти перестала осознавать себя, но, по счастью, это было недолго. Опомнившись, она поняла, что Эрик обнимает ее, а она колотит его кулачками по плечам — насквозь мокрая от пота, измученная и униженная.

— Что вы со мной сделали? — прошептала она, понимая, что готова сейчас выйти из комнаты и повеситься на собственном поясе. — За что? Что я вам сделала, чтоб вы… вот так…

— Я артефактор, — мягко повторил Эрик. — Моя работа имеет чрезвычайную важность для Хаомы и ее будущего.

— То есть, вы меня лапали в научных целях? — перебила Брюн. Эрик кивнул.

— Совершенно верно. Я работаю над манипуляцией сознанием, и, как видите, у меня получается.

Брюн дернула плечом, пытаясь освободиться. Не получилось. На щеке Эрика розовела свежая царапина, от воротника его рубашки почти незаметно пахло одеколоном с османтусом. Брюн казалось, что она сейчас умрет от стыда. Просто возьмет и умрет.

— И моим отцом вы тоже манипулировали? — догадалась она. Эрик отрицательно качнул головой.

— Нет. Пока я при всем желании не могу манипулировать людьми с психическими отклонениями. А ваш батюшка нездоров… мягко говоря.

Брюн хотела было осадить его, но поняла, что Эрик прав. Кто в здравом уме станет ставить на кон собственную дочь?

— Я ненавижу вас, — призналась она. — Как вы посмели…

— Я понимаю ваши чувства, — искренне произнес Эрик. — Но и вы поймите. Я должен был проверить ваши реакции на самые разные раздражители.

— Проверили? — Брюн почувствовала, как по щеке пробежала слеза, потом еще одна. — Я правильно реагирую? Довольны?

— Доволен, — кивнул Эрик. Судя по его лицу, он не испытывал ни малейших угрызений совести и действительно был рад, что все вышло именно так, как он задумывал. — Вы станете отличным инструментом, Брюн. Я уверен, мы с вами поладим.

Брюн снова дернула плечом, и на этот раз Эрик ее выпустил. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, словно бойцы на ринге, а затем Эрик произнес:

— Нам обоим надо отдохнуть, Брюн. Выспаться, как следует, — и, указав в сторону кровати, прошел к шкафу и принялся неторопливо расстегивать рубашку.

Слезы моментально высохли от гнева. Брюн подумала, что раз уж ей все равно нечего терять, она возьмет и придушит эту сволочь подушкой.

— Мне обязательно спать с вами? — спросила она. — Другой комнаты нет?

Эрик устало завел глаза к потолку, словно его невыносимо раздражала необходимость быть джентльменом.

— Вы мой инструмент, Брюн, — повторил он. — И должны быть рядом. Места нам хватит, не переживайте.

***

К искреннему удивлению Эрика, девчонка заснула очень быстро. Легла, повернувшись к нему спиной, повозилась несколько минут, укладываясь поудобнее, и вскоре ее дыхание стало спокойным и ровным. Должно быть, сказалась усталость и шок.

Возможно, следовало отложить проверку до завтра. Но Эрик настолько спешил подтвердить свою теорию, что просто не мог ждать. Его буквально разрывало на части от нетерпения.

Что ж, все оказалось именно так, как он и предположил на среднем этапе эксперимента. Физиологическая девственность в сочетании с особенностями благородного происхождения и фармакологией — еда была с сюрпризом! — повышала восприимчивость на несколько порядков, позволяя обходить инстинкт самосохранения и моральные установки. Эрик невольно улыбнулся, вспомнив, как Брюн дрожала от нарастающего желания в его объятиях, направляя его руку к самому центру удовольствия. Девушка на выданье из благородной семьи, которая по праву рождения скромна, целомудренна и даже вообразить не может, что именно происходит между мужчиной и женщиной.

Та часть хаомийской артефакторики, которая работала на принципах гипноза, говорила прямо: даже под гипнозом человека нельзя заставить делать то, что он считает недопустимым. Эрик вспомнил одну из демонстрационных лекций: профессор Хольт вводил пациента в транс и давал команду ударить ассистента ножом. Разумеется, у пациента начиналась истерика, как только нож вкладывали в его руку. А вот ножом из плотной бумаги он орудовал вполне охотно… Эрик смотрел и думал, что бы случилось, если бы для демонстрации возможностей гипнотической артефакторики избрали бы не скромного клерка, а какого-нибудь бродягу из предместий. Пожалуй, ни ассистенту, ни профессору не поздоровилось бы.

Брюн всхлипнула во сне. Разумеется, в ее положении мало приятного. Сам факт того, что родной отец проиграл тебя в карты, может надолго вывести из равновесия — что уж говорить об экспериментах. Эрик подумал, что все-таки надо было подождать хотя бы до завтра: для работы с артефактами необходимо нормальное душевное состояние у всех участников.

А папаша Шульц обязательно разорится, это было ясно, как день. Раз уж его страсть дошла до того, что он ставит на карту собственных детей, понятно, что неминуемый конец близок. «И это меня считают сволочью, — устало подумал Эрик. — Сволочью без принципов и моральных правил».

Да и дьявол с ними. Пусть себе думают, что хотят, а он совершит переворот в артефакторике и навсегда изменит облик мира. Это не было какими-то пафосными словами опереточного злодея — Эрик прекрасно отдавал себе отчет в том, что делает.

Осторожно протянув руку к голове Брюн, он вытянул из волос забытую шпильку. При выстраивании нитей лишний металл может перекроить все течения энергетических полей. Шпилька была украшена серебристым цветочком. Милая девичья безделушка.

Эрик вдруг ни с того, ни с сего вспомнил, как Альберт смотрел на Брюн — оценивающим взглядом столичного развратника, повидавшего всякие виды и познавшего души и тела женщин во всех возможных вариантах. С Альбертом все было очень сложно, и если бы не нужда держать его в узде и силы, которые на это уходили, Эрик давным-давно закончил бы свою работу.

Но Альберт тоже был от крови Белого Змея. Пусть слабее Эрика, но все же…

Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Эрик дотронулся до виска спящей Брюн и почувствовал легкий укол в подушечку пальца: нить, которая вырвалась из его ауры, внедрилась в ауру Брюн, аккуратно, но крепко привязывая ее к Эрику. Отец недаром назвал Брюн «кобылкой», она действительно была дерзкой и не собиралась сдаваться перед трудностями. Эрик невольно усмехнулся, вспомнив, сколько пощечин она ему надавала, защищая свою честь.

И что с того? Стоит ему захотеть — и Брюн с легкостью отдастся ему лучше всех потаскух из дорогих борделей. И никакая честь со всеми моральными установками благовоспитанной барышни ей не помешают это сделать. Просто потому, что Белый Змей сильнее.

В этом и была суть эксперимента. Полное подчинение и манипуляция. Вот только заказчик, который щедро оплачивал работу Эрика, еще не знал, что никакого артефакта нет и не будет.

Эрик сам был артефактом. Потомком и наследником того, кто не имел к людям ни малейшего отношения.

***

Проснувшись, Брюн несколько минут не могла понять, где находится, и почему спальня, которую она делила с сестрами Хильдой и Гретхен, вдруг так изменилась. Вместо светлых обоев с легкомысленными букетиками цветов тут откуда-то появились плотные дубовые панели, куда-то бесследно исчез комод, заставленный баночками и бутылочками с косметикой — вместо него возник письменный стол, а уж о таком большом книжном шкафе Брюн и мечтать не могла.

Потом пришло осознание того, что с ней произошло, и это было, словно удар в лицо: Брюн опустила голову на подушку и зажмурилась, сдерживая слезы.

Одна сволочь проиграла ее в карты, а вторая ставит на ней опыты. И она ничего не может с этим поделать. И бежать ей некуда — даже если предположить, что она сумеет выбраться отсюда и добраться до дома, то отец наверняка вернет ее Эрику. Может, даст впридачу еще одну из дочерей.

Конечно, можно было попробовать сбежать к бабке. Но Брюн боялась герцогини Мадельхейм еще больше, чем братьев. Старуха, помешанная на сословных приличиях и чистоте крови, не пустила бы ее и на порог. Впрочем, бабка могла бы и пустить — мало ли у нее приживалок? — но тогда Брюн стала бы мишенью для унижений, оскорблений и проповедей, срамящих ее порок…

— Проснулись? — услышала она. Значит, ничего не приснилось, и Брюн действительно провела эту ночь под одним одеялом с безумным артефактором. А в безумии Эрика она не сомневалась — нормальный, порядочный мужчина, джентльмен, никогда не сделает с девушкой того, что сделал с ней этот человек.

Она обернулась: Эрик, уже успевший одеться, вставлял изумрудные запонки в прорези манжет — словно змея сверкала глазами. Чувствуя, как лицо заливает румянцем стыда, Брюн сердито отвела взгляд. Дьявол побери, она и повеситься не сможет, этот манипулятор не позволит.

— Не желаете со мной говорить, — с трудом скрывая усмешку, заметил Эрик. — А вот я наоборот, хотел бы с вами побеседовать.

— Вы забрали меня из дому. Привезли практически в тюрьму. Издевались надо мной, — Брюн действительно не собиралась с ним говорить, но теперь не выдержала. — Ладно, делайте со мной, что хотите. Я все равно не смогу вам помешать. Но я не собираюсь быть с вами милой и любезной.

— Сказали, как отрезали, — улыбнулся Эрик. Обойдя кровать, он протянул руку, и Брюн послушно встала. Он в самом деле мог сделать с ней все, что захочет, и с этим надо было смириться, но Господь свидетель, Брюн не знала, как это сделать.

— Будьте умницей, — попросил Эрик. — Вы мне нравитесь, я не хочу причинять вам излишний дискомфорт, но если вы будете дергать змею за хвост, я вынужден буду вас наказать.

Брюн посмотрела на него, надеясь, что в ее взгляде достаточно ярости.

— Прикажете мне вскрыть вены. Не сомневаюсь, что вы на это пойдете.

Эрик задумчиво провел подушечкой большого пальца по царапине на запястье Брюн. У нее в животе похолодело: она вспомнила, как взяла нож и порезала кожу: спокойно, словно делала привычное дело.

— Нет. Просто скручу вас в бараний рог и высеку. Как провинившуюся школьницу, — он сделал паузу и добавил: — Вы ходили в школу?

На мгновение Брюн задохнулась от гнева.

— Разумеется, — холодно сказала она. — Осенью родители хотели отдать меня в столичный пансион.

— Самая умная и дерзкая из дочерей Шульца? — предположил Эрик. — Поэтому отец поставил на кон именно вас?

Брюн всхлипнула. В какой-то момент ей стало ясно, что она больше не может сдерживаться и сейчас разрыдается, как ребенок. Видимо, Эрик это понял: он мягко погладил ее по щеке и примирительно произнес:

— Я в самом деле не хочу вас обижать, Брюн. Поверьте. Вы нужны мне для моей работы, и когда она будет закончена, вы сможете уехать отсюда, куда захотите.

Уехать? Какая тонкая издевка. Кому нужна будет Брюн после того, как станет ясно, что она жила в доме с двумя мужчинами? А это непременно выяснится, все знакомые наверняка уже в курсе того, что младшая Шульц покинула дом при весьма интригующих обстоятельствах.

— Я должна примириться со своим новым положением, — прошептала она. Некстати вспомнились чужие уверенные прикосновения, которые вчера почти заставляли ее терять сознание от наслаждения — это было словно пощечина, звонкий удар, за которым наступает обморочная тишина.

— Должны, — кивнул Эрик. — Просто попробуйте увидеть в нем и положительные стороны.

Брюн горько усмехнулась.

— Неужели они есть?

— Во-первых, вы послужите своей родине, — произнес Эрик, и Брюн поняла, что он искренне верит в то, что говорит. — А во-вторых, наше общение не будет длиться вечно. Когда закончится эксперимент и будет отработан механизм артефакта, я вас отпущу.

Несколько мгновений Брюн смотрела ему в лицо, пытаясь понять, сколько правды в словах артефактора.

— Предупреждайте, — сказала она наконец. — Предупреждайте, когда начнете манипулировать. По крайней мере, это будет честно.

Эрик понимающе качнул головой.

— Согласен, — ответил он. — А теперь пойдемте завтракать.

***

— Ты что-то бледен, Берт.

Завтрак был накрыт в саду, среди цветущих розовых кустов, и в любое другое время Брюн решила бы, что здесь очень красиво. Теплое и солнечное летнее утро, наполненное томительно-сладким запахом роз, деловитым жужжанием пчел и беззаботными голосами птиц в высоких деревьях, не может быть некрасивым. Но сейчас Брюн видела все словно бы через запыленное стекло, и удивительный мир казался ей ненастоящим.

Слуга бесшумно положил на ее тарелку еще одну порцию омлета с помидорами и беконом. Брюн и не заметила, как до этого опустошила тарелку: а ведь благородной девице следует стыдиться такого отменного аппетита. Она не крестьянка, которая только и думает о том, как бы набить брюхо. Матушка была бы очень недовольна.

Все равно. Как это теперь все равно.

— У Мадлен новые девочки, я вроде бы рассказывал, — произнес Альберт. Сегодня он выглядел изможденным и вновь не счел нужным побриться. Если бы Брюн встретила его где-нибудь, то непременно перешла бы на другую сторону улицы.

Такое лицо может быть у убийцы.

— Да, ты упоминал, — равнодушно произнес Эрик. — И что, бойкие?

Альберт завел глаза.

— Как она на мне скакала… — проговорил он и подпер щеку ладонью. Мечтательное выражение его лица так и кричало о том, что джентльмен погружен в приятные воспоминания. — Даже вспомнить сладко.

Должно быть, Брюн слишком громко стукнула ножом по тарелке — Альберт посмотрел в ее сторону, и в его взгляде появилось холодное оценивающее любопытство. Брюн почти физически ощущала, как с нее сползает платье, как убегают шнурки корсета и растворяются панталоны с сорочкой, оставляя ее полностью обнаженной и беззащитной.

— А как твой эксперимент? — поинтересовался Альберт. Эрик улыбнулся — сытой, удовлетворенной улыбкой хищника в человеческом обличье — и ответил:

— Все, как я и предполагал.

— То есть, благородная кровь действительно имеет значение? — оживился Альберт. Эрик кивнул.

— Имеет. Настройка полей идет быстрее и тоньше. Я справился буквально за несколько секунд.

— Прекрасно! — воскликнул Альберт. — Значит, мы уже переходим к заключительной части эксперимента?

Эрик вновь качнул головой.

— Да. Начнем после завтрака.

Брюн опустила голову, чувствуя, как горят щеки. Ей было стыдно, невероятно стыдно. В том, что произошло, не было ни капли ее вины — и в то же время Брюн сгорала от стыда. Эти люди говорили о ней так, словно она была не человеком, а вещью, и этой вещи очень повезло, что она работала, как надо.

— Выпейте кофе, Брюн, — доброжелательно посоветовал Эрик. — Вам станет легче.

Слуга тотчас же бросился к Брюн с кофейником, но она остановила его коротким жестом.

— Я не люблю кофе, — едва слышно промолвила Брюн.

— А что любите? — поинтересовался Альберт. Брюн гневно посмотрела в его сторону.

— Это имеет значение?

— Ну… — Альберт отправил в рот крошечную помидоринку и произнес: — Мы теперь живем под одной крышей. А я любопытен от природы.

Брюн вдруг словно наяву увидела, как лежит в высокой траве, полностью обнаженная, в объятиях этого Альберта, покрывавшего жадными поцелуями ее шею и грудь. Невероятно четкая картинка, наполненная запахами разгоряченных тел и смятых цветов и хриплым дыханием людей, задыхающихся от желания, вдруг размазалась: Брюн увидела, что ее медленно сжимает огромная белая змея с золотыми глазами.

— Берт, — окликнул Эрик. — Перестань.

Альберт рассмеялся, и наваждение рассеялось. Брюн обнаружила, что обеими руками держит себя за шею, и ей трудно дышать.

— Да, ты прав, — с какой-то равнодушной легкостью заметил Альберт. — Благородная кровь невинной девы действительно имеет значение.

— Вы мерзавец… — прошептала Брюн. На мгновение ей показалось, что ее вот-вот вырвет от отвращения.

— Он визуал, — произнес Эрик. — Одно из направлений невещественной магии. Оно…

Брюн швырнула в него салфетку. Не попала. Поднялась со стула — ноги подкашивались, но она все-таки могла стоять ровно.

— Вы омерзительны, — промолвила она. — Вы оба. Хреновы змеи… ненавижу вас.

Альберт рассмеялся — его по-настоящему забавляла реакция Брюн, ее боль и мука. Эрик тоже поднялся со стула, и в его глазах мелькнул тот алчный интерес, который Брюн заметила вчера, когда провела ножом по собственному запястью.

— Отлично! — воскликнул он. — Брюн, мы начинаем. Идите сюда, моя дорогая, не бойтесь.

На мгновение Брюн оглохла. Огромный мир моментально утратил все звуки, которые вернулись с уже знакомой вязкой покорностью. «Ненавижу, — думала Брюн, послушно подходя к Эрику. — Как же я вас ненавижу…» Тот мягко опустил ладони на ее плечи, и Брюн подумала, что этот человек настолько силен, что может сломать ее, как сухую ветку.

— Все хорошо, — Эрик привлек ее к себе, и Брюн неожиданно поняла, что находится в безопасности. Конечно, это было наваждение, но сейчас она была благодарна за эти чары.

— Все хорошо, — повторил Эрик. — Брюн, вы умница. Вы прекрасно справляетесь. Вот, возьмите.

Брюн почувствовала прикосновение металла к ладони и увидела, что Эрик вложил в ее руку небольшой пистолет.

— Обернитесь, — ласково произнес Эрик.

Брюн обернулась. Слуга возле стола медленно выпрямился и застыл, глядя на нее. Альберт довольно ухмылялся, откинувшись на спинку плетеного кресла и крутя в руках салфетку — он искренне наслаждался представлением. Возможно, показывал слуге какие-то картинки, заставляя его оставаться на месте.

Брюн увидела свою руку словно бы со стороны — подняв ее, она навела пистолет на слугу, и теперь надо было нажать на курок. Брюн смотрела: перед ней был молодой парень, растерянный, смотрящий в глаза собственной смерти и не понимающий, почему должен умереть.

Крошечная настоящая Брюн, заточенная в стеклянной комнате, орала во всю глотку и всем телом билась о прозрачные стены.

— Нет! Не буду! Нет! — крик ее души был беззвучен и страшен. — Я Брюнхилд Шульц! Я не буду!

— Я Брюнхилд Шульц, — повторила Брюн. — Я не буду.

Пистолет упал в траву, и Брюн тоже упала: рухнула на колени.

Наваждение исчезло.

Когда Брюн окончательно пришла в себя и стала осознавать, что происходит, то увидела Эрика — он был в ярости. Дорогой майсенский фарфор, на котором был сервирован завтрак, почти весь превратился в осколки — господин Эверхарт изволил швыряться посудой.

Брюн ощутила острую, мстительную радость. Она не была марионеткой, она могла сопротивляться — и это было настолько хорошо, что уже не имело значения, как ее за это накажут.

— Она не могла! — чашка пролетела через поляну, ударилась о плечо мраморной статуи, украсив воздушный хитон каменной девы кофейными потеками. — Не могла!

Эрик устало опустился в кресло и закрыл лицо ладонями. Его плечи едва заметно вздрагивали.

— Ну не надо так, — прежде насмешливый голос Альберта теперь был усталым и понимающим. — Не надо. Неужели ты думал…

— Она должна была выстрелить, — с тяжелым напором произнес Эрик. — Я настроил все поля. Отдал четкую команду. Она должна была выстрелить! Вчера все было отлично, Берт. А сегодня…

Он махнул рукой и отвернулся.

— Она резала вены, да? — уточнил Альберт. Эрик кивнул. Брюн казалось, что он готов расплакаться от обиды, словно девчонка.

Это было замечательно.

— Второй этап прошел без сучка и задоринки, — глухо промолвил Эрик. «Сволочь, — подумала Брюн, вспомнив, как именно проходил второй этап. — Какая же сволочь!»

Берт пожал плечами.

— Может, нам просто попалась маленькая шлюшка, — предположил он. — Которая получала искреннее удовольствие. Надо работать дальше, Эрик. Ты же понимаешь, что…

Брюн поняла, что снова не может дышать: спазм сдавил горло, выбивая воздух из легких мелкими порциями. Сумев-таки подняться на ноги, она пошла, не разбирая дороги: просто ради того, чтобы уйти от этой поляны и этих ужасных людей подальше.

«Маленькая шлюшка, — стучало в ушах. — Маленькая шлюшка».

***

Эрик нашел девчонку на каменной скамье возле пруда. К этому моменту Брюн успела нарыдаться всласть, и теперь покрасневшее лицо и набухшие веки выдавали ее истерику.

— Плакали? — уточнил Эрик, усаживаясь на другой край скамьи. — Незачем. Мой брат болен, не принимайте его слова на свой счет.

На самом деле, ему тоже хотелось плакать. Все, что произошло вчера, по факту оказалось только масмерическим гипнозом, магнетизмом — и рухнуло, наткнувшись на внутренние установки Брюн. Классический эксперимент, как в учебнике. Эрик думал, что способен сломать систему нынешней артефакторики, но в итоге система его победила. Надавала пощечин тонкой рукой подопытной девчонки.

«Это я тут должен плакать, — подумал Эрик. — Я».

— И чем он болен? — похоже, Брюн спросила просто ради того, чтоб спросить. Ей было безразлично.

— Страсть, доходящая до крайности, — вздохнул Эрик. — Неукротимое влечение к женщинам, которое делает его безумным. Так что постарайтесь проще относиться к его словам.

Девчонка одарила его гневным взглядом, который обжег сильнее давешних пощечин.

— Он назвал меня шлюхой. Как относиться к этому проще, не подскажете?

Эрик устало откинулся на спинку скамьи. По зеленоватой поверхности пруда величаво скользили лебеди. Вот уж у кого нет никаких проблем — живи, кушай, размножайся, храни царственную осанку. А ему досталась гордая, строптивая и упрямая подопытная, и поди знай, как ее обуздать. Впрочем, кто говорил, что будет легко? Заказчик как-то обмолвился, что хочет применить артефакт на особе невероятной силы духа — значит, придется работать так, чтоб уметь обойти любой характер и темперамент.

— Допустим, понимать, что на самом деле вы не шлюха, — произнес Эрик, провел по лицу ладонями и добавил: — Брюн, как же мне с вами не повезло. Вы такая непокорная, вы все делаете поперек.

Брюн рассмеялась — и смех ее был демонстративным и горьким.

— Так отпустите меня домой. Я буду очень рада избавиться от вашего общества.

— Не сомневаюсь, — сказал Эрик. — Но мой артефакт должен будет сработать на человеке, которого вы не превзойдете в упрямстве и дерзости. Значит, надо как-то победить вас. Понять, что именно в вас не дает нормально работать.

Некоторое время Брюн молчала, глядя на лебедей. Потом спросила:

— Вы действительно хотели, чтоб я застрелила вашего слугу?

Глаза жгло, словно Брюн швырнула горсть песку. Чувство падения было отчетливым и тяжелым: вот ты сорвался со своей вершины и рухнул на камни. И снова надо подниматься, снова лезть, срывая ногти о камни, чтоб, возможно, вновь сорваться у самой вершины.

— Вы должны были послушно нажать на курок, — горько усмехнулся Эрик. — Но вы не стали. Значит, в моих расчетах есть ошибка, и я не знаю, где она.

— И вас это расстраивает, — презрительно откликнулась Брюн. — Марионетка не слушается, а вы не знаете, за какую ниточку дернуть.

Наверно, папаша Шульц не нарадуется, что сбыл эту девчонку с рук. Эрик был уверен, что Брюн доводила все свое семейство до истерик и беспамятства таким стремлением рубить правду-матку.

— Почему вы упираетесь? — спросил Эрик, чувствуя, что вот-вот сорвется, и это не кончится ничем хорошим. — Почему вы не такая, какой должны быть?

В глазах Брюн вспыхнули злые огоньки. Казалось, она готова была броситься и располосовать Эрику физиономию.

— Вот как? И какой же я должна быть?

— Послушной, — вздохнул Эрик. — Готовой к общей работе. Я не прошу вас быть моим другом, Брюн. Я хочу, чтоб мы спокойно делали одно дело. Мне казалось, вы это поняли.

Он не мог сказать точно, но казалось, девчонку проняло. Маленькие кулачки разжались, Брюн положила руки на колени и сказала:

— Тогда и вы ведите себя, как подобает джентльмену. И не говорите при мне про веселые дома и тамошние затеи! И скажите своему брату, чтобы он…

Вот оно что. Альберт смотрел на Брюн и видел заурядную провинциальную кокетку, которая притворяется невинной, но Брюн, похоже, изрядно задела вся вольная обстановка и привычки их дома. Конечно, Берт вряд ли будет сдерживаться — с учетом его проблем.

— Он вас обидел, я понимаю, — Эрик прикрыл глаза. Если бы не те трудности, с которыми он сталкивался при поиске новых подопытных, невыносимая Брюн сегодня же вернулась бы домой. Но попробуй найди невинную девушку благородных кровей, с которой ее родственники расстанутся вот так, за здорово живешь.

— Я не шлюха, — твердо сказала Брюн. — И не собираюсь ей становиться по вашей воле.

Эрик вспомнил, как вчера она умоляла его не останавливаться, и подумал, что Альберт в чем-то может быть прав.

— Я не сомневаюсь, — ответил он и поднялся со скамьи. — Сейчас я собираюсь отправиться в Кнатхолм, пополнить свои артефакторские запасы. Составьте мне компанию.

Брюн устало вздохнула и встала. Что там любят девочки из приличных семей, младшие дочери, которым все доставалось по остаточному принципу? Цацки, тряпки?

— Заодно обновим ваш гардероб, — добавил Эрик. — Ненавижу розовый цвет.

Брюн задумчиво разгладила какую-то складку на платье и ответила:

— Я тоже его не сильно люблю.