Глава 2

— Великолепно, миледи! Просто великолепно!

Брюн никогда не одевалась в магазинах готового платья. Мать считала их прибежищем дурного вкуса и говорила, что настоящие леди ходят только к портнихам. Но сейчас, глядя на свое отражение в зеркале и слушая похвалы продавца, который подкалывал кружево, Брюн думала, что матушка была неправа.

Не надо донашивать платья за сестрами. Можно быть красивой.

— Превосходно! — продавец закончил с кружевом, выпрямился и еще раз окинул Брюн довольным взглядом. — Уверен, вашему супругу тоже понравится.

Эрик привел Брюн в магазин, оставил на кассе пачку ассигнаций и ушел по делам, объяснив, как нужно одеть юную леди. Конечно, его приняли за мужа Брюн, кем еще он может быть?

«Ужасно, — подумала Брюн, глядя на свое отражение. Девушка в зеркале словно сошла со страниц модного журнала. — Это просто ужасно».

— Благодарю вас, — промолвила она. Помощницы продавца упаковали ее старое платье, а продавец с поклоном вручил ей чуть ли не дюжину бумажных пакетов с золотой эмблемой магазина. Дорожный костюм, несколько домашних платьев, наряд на выход и пять комплектов дорогого белья — Брюн подумала, что еще ни разу в жизни не была одета настолько хорошо.

Похоже, Эрик решил ее подкупить — или загладить свою вину.

Отправив посыльного с покупками в «Золотого льва», где Эрик снял номер, Брюн около часа просто гуляла по городу, рассматривая витрины и заглядывая в сувенирные лавочки с забавными игрушками. Она никогда раньше не гуляла так, в одиночестве — ее всегда сопровождали либо сестры, либо матушка, либо кто-то из горничных, ведь порядочные девушки не гуляют одни — и теперь чувствовала не растерянность, а радость и свободу. Потом она свернула в какой-то проулок, спустилась по лестнице между домов и вышла на залитую солнцем набережную, где под полосатыми зонтиками открытых кафе сидели отдыхающие. Эрик сидел за одним из столиков, читал газету, и Брюн разочарованно поняла, что ее сюда привела чужая воля.

— Добрый день, — Эрик сложил газету и небрежно бросил на стол, рядом с нетронутой тарелкой запеченной рыбы. — Как ваши покупки?

Брюн села, равнодушно скользнула взглядом по передовице — «Министр инквизиции требует реформирования…» — и ответила:

— Спасибо. Отправила все в гостиницу. А ваши?

Эрик улыбнулся. Ковырнул вилкой кусок рыбы, но есть не стал. Брюн подумала, что если бы все сложилось иначе, он бы ей нравился. Интересный человек, искренне увлеченный собственным делом. Но она смотрела на него, видела бесчувственного мучителя и ощущала только отвращение.

— Что-то купил, что-то заказал, — улыбнулся Эрик, — но основная часть будет только завтра. Так что сегодня мы ночуем в Кнатхольме.

— Вот и хорошо, — выпалила Брюн. Мысль о том, что придется вернуться в поместье и ночевать под одной крышей с Альбертом, пугала ее — особенно после той картинки, которую он так поспешно ей подсунул. А там, глядишь, сумасшедший братец Эрика опять подастся тешить плоть и забудет о том, что Брюн есть на этом свете.

— Боитесь? — поинтересовался Эрик, и Брюн решила не скрывать:

— Да, боюсь.

— Я его контролирую, — уверенно произнес Эрик. — Берт не причинит вам вреда, можете не опасаться.

— Вы оба меня пугаете, — призналась Брюн, машинально придвинув к себе газету. На дагерротипическом снимке был изображен человек в черном, он стоял на трибуне, и за его спиной красовались государственные флаги Хаомы. Брюн отодвинула газету — она не любила политику. — Вот сейчас вы привели меня в это место, а я даже не почувствовала, что мной управляют. Где мои мысли, а где ваша воля?

Губы Эрика дрогнули в улыбке. Должно быть, какой-то этап очередного эксперимента завершился так, как он и ожидал.

— Как мне убедить вас, что вы в безопасности? — спросил он. — Что я должен сделать, если уж моим словам вы не верите?

Брюн растерянно опустила глаза. Она не знала, что ответить.

— Вы производите впечатление умной девушки, — произнес Эрик. Он вынул из внутреннего кармана сюртука квадратик мягкой ткани для протирания линз и, сняв очки, внезапно показался беззащитным. — Вы попросили предупреждать вас о начале экспериментов — я буду это делать. Сейчас же я просто позвал вас сюда, потому что не знал, как еще с вами связаться.

— Хорошо, — кивнула Брюн. К щекам вновь прилил румянец. — Спать с вами в одной постели обязательно?

Эрик устало качнул головой. Надел очки.

— Это необходимо для подстройки полей ведущего и ведомого, — сказал он. — Как и ваше целомудрие. Так что можете быть спокойны, ваша честь вне опасности.

Брюн вздохнула.

— Не делайте мне больно, — попросила она. Эрик посмотрел на нее так, словно Брюн сморозила невероятную глупость.

— Я никогда бы так не поступил, — твердо сказал он. Брюн презрительно усмехнулась.

— По вашему приказу я пыталась вскрыть себе вены.

Протянув руку, Эрик мягко дотронулся до царапины на запястье Брюн и ответил:

— Мне нужен был сам факт того, что инстинкт самосохранения отключается по воле ведущего. Я не допустил бы травмы.

Он говорил так, что Брюн ему поверила. Конечно, это снова могло быть влияние, и она прекрасно понимала, что Эрику ничего не стоит убедить ее в том, что он считает нужным.

— Хорошо, — промолвила Брюн. — Я так понимаю, вы продолжите распускать руки.

Щеки Эрика едва заметно порозовели, словно фраза Брюн смутила его, и он всеми силами пытался скрыть от нее это смущение.

— Однажды я выпил две ампулы раствора севрского порошка в сочетании с труп-травой, — сказал он. — Надо было проверить действие — и я проверил на себе. Наука иногда вынуждает нас делать неприятные вещи, и поверьте, я их делаю не потому, что хочу вас. Будьте покойны, не хочу. Меня интересует только моя работа.

Брюн вдруг подумала, что это звучит обидно — и сразу же осадила себя.

— Предупреждайте, — сказала она. — Мне нужно будет подготовиться.

***

В гостиницу они пришли ранним вечером, и Брюн поняла, что устала — долгий день ее вымотал. Сняв шляпку, она практически рухнула в кресло и сказала:

— Надеюсь, вы не планировали экспериментов на сегодня. Я без сил.

Эрик расстегнул сюртук, аккуратно убрал его в шкаф и откликнулся:

— Если честно, планировал. Хочу подтвердить или опровергнуть одну свою догадку. Это не займет много времени.

Что ж, этого следовало ожидать. Брюн подумала, что Эрик ни за что не откажется от своих замыслов — как и любой другой ученый, увлеченный своим делом. Эта увлеченность и готовность пойти на риск ради своего труда делала Эрика интересным. Если бы они познакомились при других обстоятельствах, и, допустим, он просто попросил бы Брюн помочь ему в экспериментах — она бы не отказала.

«Так помоги ему теперь, — ожил внутренний голос. — У тебя все равно нет выбора».

— Итак, — Эрик поднял руку, сложил пальцы щепотью, готовясь к щелчку. — Когда я щелкну пальцами, эксперимент начнется. Раз. Два. Три!

Щелчок показался Брюн оглушительным. Она встала и приблизилась к Эрику, ловя себя на том, что краем глаза видит шершавую алую нить, которая обхватывает ее талию и тянет к артефактору. Наверно, так и выглядело его влияние.

— Хорошо, — ободряюще улыбнулся Эрик. — Что вы чувствуете?

— Я устала, — проговорила Брюн. — И хочу спать.

— Какие сны в том смертном сне приснятся, — нараспев прочел Эрик, — когда покров земного чувства снят[1]?

Брюн протянула руку и ощутила уже знакомую рукоятку пистолета. Тяжелый. Он был тяжелый — разум уловил только это. Потом Брюн запрокинула голову, и дуло уткнулось ей в горло — в тонкую кожу в начале шеи.

— Хорошо, — практически мурлыкнул Эрик. — Прощайте, Брюн.

Палец с усилием надавил на курок — Брюн услышала щелчок, и все исчезло.

Она пришла в себя через несколько минут. Сперва пришел знакомый запах одеколона с османтусом, потом Брюн почувствовала прикосновение к щиколотке и невольно дернула ногой — в тот же миг ей стало ясно, что это Эрик расстегивает цепочку ее старой туфельки.

Эрик. Пистолет.

Ей приказали застрелиться, и она послушно нажала на курок.

Чужая рука мягко сжала ступню, и Брюн замерла, чувствуя, как каменеет тело — так испуганный полевой зверек застывает под янтарным взглядом змеи, надеясь, что она не заметит его. Ладонь артефактора осторожно двинулась вверх, к колену, и это тихое, вкрадчивое прикосновение выбило из груди Брюн едва слышное «Ах..!»

— Точно, — откликнулся Эрик. — Так я и думал. Вот она.

Его пальцы пробежались по колену там, где у Брюн был давний шрам — матушка говорила, что Брюн получила его в детстве, упав на катке, но Брюн, как ни старалась, не могла вспомнить, как это произошло.

— Я разбила колено на катке, — прошептала она. Эрик усмехнулся и убрал руку: Брюн невольно вздохнула с облегчением, но тотчас же уловила в нем дальнюю тень сожаления.

— Да бросьте, — скрипнула кровать — Эрик сел рядом. Брюн открыла глаза, и у нее сразу же закружилась голова — всю обстановку комнаты понесло по кругу, и Брюн испугалась, что упадет с кровати на пол, и ниже, ниже. — Откуда у вас вживленная косичка?

— О чем вы?

Эрик негромко рассмеялся и вдруг резко ударил кулаком по кровати. Брюн вскрикнула, дернулась, пытаясь закрыть голову от нового удара, но ничего не получилось: она была сейчас совершенно беспомощной — марионеткой, у которой срезали все ниточки одним ударом ножниц.

— В вашу очаровательную ножку вживлена косичка, — голос Эрика звучал вполне спокойно, но за этим спокойствием звенела нарастающая ярость. — Она сплетена из тонких металлических полосок артефакта, который искажает магическое воздействие… Господи, я идиот.

Слабость медленно ушла: Брюн внезапно поняла, что комната больше не плывет вокруг кровати. Попробовала сесть — получилось. Эрик закрыл лицо ладонями, и Брюн вдруг почувствовала, что артефактор вот-вот сорвется в истерику. Страшную, некрасивую истерику.

— То есть, это из-за косички ваш эксперимент идет не так, как надо? — Брюн говорила с тем тихим спокойствием, с которым говорят с больными или безумцами.

Эрик кивнул.

— Она старая, — негромко ответил он. — Какие-то импульсы пропускает, какие-то нет. И ее не вырезать — артефакт уже внедрился в вашу нервную систему.

Он говорил так, что Брюн невольно ощутила жалость, которую ощущают тогда, когда сильный человек раздавлен своим горем. Она осторожно дотронулась до плеча Эрика и промолвила:

— Я не знала. Я правда не знала.

Эрик усмехнулся.

— Обычно косичку вшивают тяжело больным детям, — устало объяснил он. — Тем, которые вот-вот умрут. Должно быть, у вас было воспаление мозга, дети в наших краях им часто болеют… — Эрик провел ладонями по лицу и прошептал: — Господи, какой я идиот…

— Получается, я не подхожу для вашей работы, — выдохнула Брюн. Ей вдруг стало жутко чуть ли не до обморока. Она была собственностью братьев Эверхартов, и теперь, когда ее ценность для экспериментов Эрика равнялась нулю, он вполне мог отдать Брюн своему чокнутому братишке для забав.

— Я не знаю, — пожал плечами Эрик. — Очень может быть, что в том человеке тоже есть такие косички. Значит, надо учиться обходить их влияние. Я не знаю…

Он поднялся с кровати, подошел к бару и, с грохотом открыв тяжелую дубовую крышку, вытащил бутылку вина. Брюн сидела ни жива, ни мертва. Она вдруг отчетливо поняла, что находится в номере гостиницы в незнакомом городе, в компании по-настоящему пугающего человека — и этот человек может сделать с ней все, что сочтет нужным.

Никто не защитит. Никто не поможет.

— Что со мной будет? — спросила Брюн. — Что вы собираетесь делать?

Голос дрогнул — она все-таки не удержала спокойного вида леди, которая сохраняет доброжелательное выражение лица даже в самой тяжелой ситуации. Эрик покосился в сторону Брюн и произнес:

— Я собираюсь продолжать эксперименты, что ж еще. И мне предстоит очень долгий и тяжелый разговор с заказчиком.

— А я? — жалобно спросила Брюн. На самом деле она хотела сказать очень много. Что мне предстоит? Какими будут эти эксперименты? Если я окажусь бесполезной, вы отдадите меня брату? Но все это легко уместилось в один вопрос, заданный почти со слезами.

Эрик посмотрел на нее так, словно всеми силами старался быть сейчас спокойным и дружелюбным — хотя для этого ему требовалось приложить серьезные усилия.

— Пока все по-прежнему, Брюн, — промолвил он. — Завтра едем домой.

***

Итак, подопытная обладала вживленным артефактом для здоровья, который, как и любой внутренний артефакт, отражал внешнее магическое воздействие, но теперь из-за срока давности делал это через раз. В первый день Брюн выполнила все, что от нее требовалось — во второй эксперимент начался удачно, подстройка полей ведущего и ведомого прошла с необыкновенной легкостью, зато потом артефакт отразил приказ, и Брюн не выстрелила в слугу.

Впрочем, уже вечером артефакт не сработал, и Брюн послушно нажала на курок.

Лежа в кровати, Эрик таращился в потолок, бездумно скользя взглядом по фреске. Богиня весны побеждала зиму и щедро рассыпала во все стороны нарциссы и розовые крокусы — страшная безвкусица. Непередаваемая. Впрочем, она вполне подходила к общему настроению Эрика. Все было плохо. С Брюн нельзя было работать. Поди знай, чем обусловлена очередная неудача — артефактом или недостатками технологии.

Девушка, которая свернулась клубочком на другой стороне кровати, была дефектным товаром. Сейчас, обхватив себя руками за плечи, она словно закрывалась от Эрика даже во сне. И что теперь прикажете с ней делать? Надо было срочно, даже сверхсрочно искать новый образец — да где его найдешь?

Эрик чувствовал себя кроликом в ловушке. Он почти физически ощущал на своих ребрах кривые зубья капкана.

Меньше всего он хотел общаться с заказчиком — хотя бы потому, что надо было рассказывать о проблемах и задержках, а заказчик ждал результата как можно скорее. Меньше всего он хотел тратить время на поиски нового образца — с Брюн ведь так хорошо все начиналось! Настолько качественный, безупречно чистый эксперимент!

Он ведь смог. Он справился.

И все рухнуло.

Брюн что-то пробормотала во сне. Из раскрытого окна долетала далекая музыка на набережной, обрывки разговоров запоздавших прохожих и тонкий запах цветущей сирени. Ведь заказчик не принесет на блюдечке невинную девушку благородных кровей — велит работать с тем, что есть, не пасовать перед трудностями и вообще, шевелиться побыстрее. Все предсказуемо.

Эрик покосился в сторону Брюн. Девушке, проигранной в карты, надлежит быть покорной, послушной и тихой. А эта была совсем другая. Возможно, из-за этого все и пошло не так, как надо. Эрик прекрасно понимал, что характер Брюн никак не влияет на ход эксперимента — либо его влияние ничтожно мало — но никак не мог перестать испытывать досаду.

Что теперь с ней делать?

Больше всего девчонка боялась, что Эрик отдаст ее Альберту — он видел, какой ужас отпечатался на бледном лице Брюн, когда брат показал ей какую-то мысленную картинку в своем вкусе. Ну а что ему еще остается? Вернуть родителям — так это позор на всю округу, двое мужчин забирали девицу из дому и спустя несколько дней вернули домой. Разговоров хватит надолго, хотя эти разговоры наверняка уже приняли самые занимательные обороты.

Впрочем, ладно. Все это не имеет значения. Какое ему дело до чужого позора?

— Брюн, — негромко позвал Эрик, одновременно передавая девчонке мысленный сигнал. — Вы спите?

Некоторое время она не откликалась, хотя контакт был: Эрик чувствовал изменение энергетических полей. Потом Брюн шевельнулась и откликнулась:

Нет. Уже не сплю.

Анализируя многочисленные энергетические связи между ведущим и ведомой, Эрик не мог не испытывать удовольствия. Ну как же хорошо, как чисто все складывается! И как все рухнет из-за этой косички…

— Вы меня по-прежнему боитесь, да? — поинтересовался он. Брюн шмыгнула носом, сразу же став маленькой и несчастной, ребенком, заблудившимся в темном лесу.

— Боюсь, — призналась она. Эрик проследил за колебаниями ее ауры и подумал, что мог бы влюбиться в само сочетание этих невидимых обычному глазу красок, в их свежесть и насыщенность.

Аура Брюн была прекрасна. Только это не имело никакого значения, кроме эстетического.

— Кого больше: Берта или меня?

Брюн помолчала, потом ответила:

— Вашего брата.

Что ж, это был правильный ответ. Конечно, девица будет бояться похотливого маниака, а не кабинетного ученого.

— Я не хочу вас обижать, — искренне произнес Эрик и вдруг подумал, насколько лживо звучат эти слова и насколько нелепа и искажена ситуация в целом. Он забрал Брюн из дома, ставил над ней эксперименты, а сейчас они лежат в одной кровати… Повизгивание скрипки уличного оркестра придавало ночи особо извращенный привкус.

— Я не хочу вас обижать, — повторил он уже увереннее. — Мне важно, чтобы вы в это поверили.

Брюн вдруг села и развернулась к нему. Алые нити связей между ними запульсировали, словно по ним побежала живая кровь. Эрик тоже сел, мотнул головой, возвращая прежнее, человеческое зрение, а не то, что показывали глаза артефактора и потомка Белого Змея.

— Не отдавайте меня ему, — проговорила Брюн. Помедлив, она потянулась к Эрику и накрыла его руку своей. Прикосновение прохладных девичьих пальцев отдалось легким ударом тока: ведущий и ведомый приноравливались друг к другу. — Я понимаю, что больше не нужна вам. Но пожалуйста, я прошу вас, как только женщина может просить джентльмена…

Она осеклась и опустила голову. Свет фонаря проникал в окно, обволакивал хрупкую фигурку, золотил завитки рассыпанных по плечам кудрей — Эрик подумал, что Брюн красива.

— Я могу мыть вам пробирки, — всхлипнула она. — Делать любую другую работу. Только не отдавайте меня вашему брату. Я не хочу лежать в болоте, как Эвга.

Эти слова были похожи на царскую кислоту, выплеснутую в лицо. Некоторое время Эрик сидел молча, оглушенный ими, словно ударом молота — затем он собрался с силами и произнес:

— А вот с этого места поподробнее.

***

— Эвга, — повторил Эрик то имя, которое несколько секунд назад сорвалось с губ Брюн. — Что вы знаете о ней? Откуда?

— Я не знаю, — растерянно прошептала Брюн. Имя пришло ниоткуда — кто-то звал ее из темных глубин и наконец-то смог дозваться. Имя пришло — и с ним пришла изумрудно-зеленая гладь, черные оконца ледяной воды, разорванные бусы ягод. — Клянусь вам, я не знаю.

Эрик тряхнул головой, словно отгонял наваждение. Затем он поднялся и прошел к окну — хлопнула рама, и Брюн всем сердцем ощутила, как этот звук отрезал ее от мира. Пройдя к столу, Эрик нервно дернул шнурок выключателя, и свет маленькой лампы, озарившей комнату, напомнил о теплых болотных огнях, мелькающих между деревьями.

Куда они приведут, вот вопрос.

— Что еще вы знаете? — Эрик устало сжал переносицу. Сейчас, без очков, его лицо казалось усталым и беззащитным.

Брюн не хотела обманываться — и против воли чувствовала, что этому человеку можно доверять.

— Господом клянусь, ничего, — горячо прошептала она. — Это просто пришло, я не знаю, что это значит. Просто вырвалось… Эрик, ну поверьте вы мне!

Артефактор хмуро взглянул в ее сторону. Отвел взгляд.

— Эвга — вторая жена Альберта, — произнес он. Слова падали тяжело, словно Эрику было больно произносить их. — Умерла после первой брачной ночи от разрывов и внутреннего кровотечения. Круглая сирота, потом никто не стал ее искать.

Брюн вдруг стало холодно — ее будто бы схватили за руку и вышвырнули их теплого лета в зимнюю стужу. Все вдруг стало каким-то ненастоящим, неправильным, декорациями к страшной сказке — вот только она, Брюн, сейчас играла в этой сказке главную роль.

Эвга была рыжей и тоненькой, с бледными, усеянными веснушками плечами. Когда Альберт привел ее к алтарю, она надеялась, что полуголодная жизнь сироты-приживалки подошла к концу. Но потом ее тело оплели упругие змеиные кольца, и Эвга поняла, что мечтать и надеяться очень глупо. Особенно, когда ты оказываешься Пленницей Белого Змея.

— И он выбросил ее тело в болото, — медленно проговорила Брюн.

Несколько мгновений Эрик молчал. Тишина была тяжелой, мертвой, давящей на затылок, заставлющей опускать голову все ниже и ниже.

— Не совсем, — наконец, произнес он. — Это все-таки смерть благородной дамы, а не запоротая крепостная. Конечно, была полиция, осмотр тела, но…

— Но вам удалось все замять, — прошептала Брюн. Подняв голову, она взглянула в лицо Эрика и с прежней горячностью в голосе промолвила: — Я не хочу умереть так же. Не отдавайте меня ему, умоляю. Даже если я вам не нужна…

— Нужны, — перебил Эрик. — Эксперимент еще не закончен, и я в любом случае не собирался поступать с вами таким образом. Мой брат болен, и я не намерен подпитывать его болезнь.

Это было сказано так, словно Эрик ставил жирную точку в их разговоре. Но он задумчиво дотронулся до виска и добавил:

— Правда, ваши открывшиеся способности — это проблемы намного серьезнее.

Он будто бы окатил Брюн ледяной водой из ведра. Что может быть хуже тесного общения с этим отвратительным Альбертом?

— Я не знаю, что произошло, — призналась Брюн. — Просто слова откуда-то выпрыгнули.

Эрик горько усмехнулся.

— Конечно, вы не знаете. И, похоже, это моя вина. Эксперимент пробудил в вас способности знающей. Понимаете, о чем я?

Брюн растерянно замерла.

Она прекрасно знала, о чем говорит Эрик. Из всего многообразия людей, одаренных магией, знающие всегда считались самыми непредсказуемыми и опасными. Способность к пророчествам проявлялась в самый неподходящий момент, и знающая никак не могла укротить ее. Постепенно это сводило с ума. Брюн однажды видела обезумевшую знающую, которая сидела на паперти церкви в Стокхелине: это была еще молодая женщина, но грязные лохмотья и всклокоченные волосы превращали ее в старуху.

«Поешь, Магда», — из церкви вышла служка, осторожно поставила перед знающей миску супа и краюху свежего хлеба. Магда принюхалась к угощению и странным тоненьким голоском промолвила:

«А ты, Петра, в молодости с двумя своими братьями блудила».

Брюн помнила, каким бледным стало лицо Петры, и испугалась, что та ударит знающую. Однако служка лишь сокрушенно покачала головой.

«Снова находит, бедная, — сказала она с какой-то привычной тоской. — Терпи. Смилуется Господь».

— Да, — прошептала она. — Я понимаю. Вам не повезло со мной, Эрик.

Эрик сел рядом с ней на кровать и, помедлив, обнял Брюн за плечи — она вздрогнула от неожиданности и подумала, что так, осторожно и бережно, ее мог бы обнять брат. Добрый и искренне жалеющий брат.

— В артефакторике есть варианты терапии знающих, — уверенно произнес он. — Когда эксперимент закончится, я помогу вам. Подберем нужные артефакты, выстроим удерживающую сеть, и все будет хорошо.

Брюн вздохнула — артефактор, который увез ее из родительского дома, казался очень ненадежной опорой.

Но такая опора, по крайней мере, у нее была. Все-таки лучше, чем ничего.

***

Утром казалось, что ничего особенного не произошло.

Брюн решила, что станет думать так: мне все это приснилось. Я не буду погружаться в бесплодные раздумья о своем горьком будущем — еще неизвестно, будет ли оно таким горьким, как кажется, да и будет ли оно вообще.

И ей стало легче.

После завтрака в ресторанчике на первом этаже гостиницы они с Эриком отправились в большой оптовый склад, работающий для нужд артефакторов. Брюн никогда не была в подобных местах и, обнаружив, что склад представляет собой нечто среднее между магазином и лавкой чудес и диковин, чувствовала себя ребенком, попавшим в сказку. Да это и было сказкой: Брюн зачарованно шла мимо витрин, и взгляд выхватывал то книгу, страницы которой перелистывались сами по себе, то небольшое фарфоровое блюдце, по которому без остановки каталось крошечное золотое яблоко, то складное зеркало, в котором в зависимости от угла зрения отражался то летний луг, залитый солнцем, то мрачный зимний вечер. Были здесь и склянки темного стекла, наполненные разноцветными жидкостями, и ровные пирамиды золотых и серебряных порошков, и кости неизвестных животных, и необработанные полудрагоценные камни. «Как жаль, что я не артефактор, — со вздохом подумала Брюн, рассматривая удивительные морские раковины, состоявшие, казалось, сплошь из шипов и завитков. — Все это могло бы стать моим, и я бы знала принципы, на которых это работает. А так я смотрю, но не вижу».

Она отложила раковину: по проходу между витринами торопливо шел хозяин склада, низкорослый, практически карлик. Эрик, который шагал за ним следом, выглядел великаном. Под мышкой он нес большой бумажный сверток — должно быть, те артефакты, которые заказал вчера. Брюн отступила, давая хозяину пройти.

— Вот, извольте, — хозяин вытянул с книжной полки толстый том с облетевшей позолотой и протянул Эрику. — Основы структурирования сетей при работе с юродивыми. Между прочим, последний труд самого Ньютона.

Затем он полез в один из ящиков и осторожно вручил Эрику кусок необработанного аметиста на серебряной цепочке, несколько бутылочек с порошками всех оттенков синего и ларчик с серебряными пластинками артефактов. Пластинки были покрыты пугающим темным налетом — Брюн и сама не знала, что вызвало в ней дрожь.

— А это то, что использовал Ньютон, — хозяин склада покосился на Брюн и сказал: — Хватит одной восьмой унции на дозу.

Эрик кивнул.

— Благодарю вас, Пауль. Мы сейчас придем на кассу.

Пауль понял намек, кивнул и удалился — впереди, возле металлических громад кассовых аппаратов, уже стояли новые покупатели. Эрик осторожно опустил свои приобретения на крышку одной из витрин и надел на Брюн цепочку с аметистом. Прикосновение прохладного камня к коже оказалось неожиданно приятным. Брюн дотронулась до него, и внутри аметиста вспыхнул сиреневый огонь.

— Спасибо, — промолвила Брюн. — Он очень красивый.

Эрик усмехнулся.

— Все артефакты красивы, даже когда уродливы, — сказал он. — А этот поможет на какое-то время затормозить развитие способностей знающей.

— Спасибо, — повторила Брюн. — Однажды я видела знающую… жаль, что у нее не было такого камня.

— Конкретно этот стоит полторы тысячи золотых карун, — равнодушно произнес Эрик. Брюн едва не ахнула: цена была поистине колоссальной. На эти деньги можно было бы, например, купить небольшую квартиру в Стокхелине.

— Я очень дорого вам обхожусь, — понимающе заметила она. Эрик пожал плечами.

— Я же должен как-то исправить то, что произошло, — ответил он.

— Спасибо, — повторила Брюн. Эрик ободряюще улыбнулся и кивнул в сторону касс.

— Тогда пойдемте расплачиваться. Я хотел проверить еще пару вещей до нашего отъезда.

***

«Парой вещей» стал очередной эксперимент — когда они вернулись в гостиницу, то Эрик сгрузил покупки на кровать и, приказав Брюн встать в центре комнаты, распотрошил один из свертков и вынул тонкую серебряную пластинку, украшенную рунами. Это был самый обычный артефакт — конечно, семья Брюн была не настолько богата, чтоб использовать артефакты в повседневном быту, но она все же имела возможность встречаться с ними.

Но на этот раз серебряная пластинка внушала Брюн какой-то суеверный ужас, и при мысли о том, что Эрик сейчас подойдет и прикоснется к ней артефактом, Брюн начинало трясти, словно в лихорадке. Эрик заметил ее дрожь и с неожиданной радостью произнес:

— Отлично, так и должно быть! Вам сейчас страшно, верно?

Страшно? Это слишком мягко сказано. Брюн сорвалась бы с места и убежала — вот только ноги не слушались. Эрик подошел сзади, осторожно опустил руку на плечо Брюн и произнес:

— Начинаем. Все хорошо, я с вами.

Несколько минут ничего не происходило — даже ужас, сжимавший Брюн в объятиях, стал каким-то привычным. Потом рука Эрика дрогнула, и Брюн пронзило такой болью, что на мгновение она потеряла сознание, и если бы Эрик не подхватил ее, то она свалилась бы на ковер.

— Хорошо, очень хорошо! — воскликнул артефактор, который, казалось, с трудом скрывал свою радость. — Держитесь!

— Что вы делаете… — пробормотала Брюн. Комната плыла, утекая куда-то в сторону и возвращаясь, ноги подламывались, и Брюн чувствовала себя марионеткой в руках умелого кукловода.

— Пытаюсь проложить связи в обход вашего артефакта, — объяснил Эрик. — Сейчас будет больно. Самую малость.

И Брюн рухнула во тьму.

Когда она открыла глаза, то обнаружила, что комната больше не крутится, и мир вновь обрел стабильность. Брюн лежала на кровати, Эрик сидел рядом и, задумчиво нахмурившись, водил пальцем по ее руке от запястья до локтя — на коже вспыхивали синеватые значки и исчезали. Рука казалась слишком тяжелой и чужой.

— Получилось? — негромко спросила Брюн. Лицо Эрика дрогнуло, словно он пытался улыбнуться, но так и не смог этого сделать.

— Нет, — помедлив, ответил он, и это «нет» было похоже на пощечину. Значит, ничего не вышло, и Брюн все-таки не нужна.

— Я понимаю, — проговорила она. — Это конец.

Эрик устало усмехнулся, вычертил последний значок и погладил Брюн по руке, словно хотел подбодрить.

— Вашу косичку не обойти, — с грустью сказал он. — Я надеялся, что она не так глубоко внедрена в нервную систему. Что ж, Брюн… Если хотите, я отвезу вас к родителям.

Сперва Брюн подумала, что ослышалась. Вернуться домой, к родителям и сестрам, никогда больше не вспоминать о днях, проведенных с Эверхартами — нахлынувшая радость была такой яркой и глубокой, наполненной такой детской, невинной чистотой, что Брюн едва не закричала и не захлопала в ладоши.

Потом пришло понимание. Брюн с такой же пронизывающей ясностью осознала, что прежняя жизнь закончена, и ее не вернуть, как ты ни старайся. После того, как отец проиграл ее в карты, и Брюн жила под одной крышей с двумя молодыми мужчинами, она стала порченым товаром. Никогда не выйти замуж, каждый день выслушивать обвинения и самые дикие и грязные предположения, стать всегда и во всем виноватой — вот ее судьба, если Брюн решит вернуться. Говорят, что правда легка и приятна, но сейчас Брюн испытывала только боль.

— Нет, — промолвила она с искренней печалью. Брюн всем сердцем чувствовала, что именно в эту минуту окончательно прощается с детством и юностью и оставляет саму себя в прошлом. Что будет впереди? — она не знала и не была готова к встрече с тем, что ждало ее за поворотом.

— Нет, — повторила Брюн и закусила губу, чтоб не расплакаться. Эрик вздохнул и снова дотронулся до руки Брюн, словно хотел проявить участие и понимание и боялся, что она его оттолкнет с возмущенным гневом.

— Тогда будете мыть пробирки в моей лаборатории, Брюн, — сказал он. — Правда, у меня их почти нет. Но я найду, чем вам заняться.

***

Мыть пробирки? Какая глупость!

Отец, который после смерти жены взялся за воспитание сыновей с утроенной решительностью, всегда говорил: «Вы должны быть бОльшими джентльменами, чем вы есть». Для лучшего запоминания сей немудреной сентенции он использовал розги — ровно до тех пор, как Эрику стукнуло пятнадцать, и он решил, что с него хватит. С тех пор прошло полжизни, и иногда Эрик думал, что именно отцовские розги сделали Альберта чудовищем. Если бы брат рос в любви и душевном тепле, то никогда бы не стал тем, кем стал.

Впрочем, речь не о брате, а о том, что Эрик в очередной раз проявил благородство там, где не надо было этого делать. Раз уж его эксперимент оказался неудачным, то это следует признать и отправить Брюн к родителям, а не прятать голову в песок в напрасных попытках исправить то, что неисправимо. Знающая с косичкой артефакта! Только старшему Эверхарту могло так повезти.

Сейчас Брюн сидела с ним рядом на мягком диванчике вагона, поезд вез их домой, и Эрик в очередной раз чувствовал себя одураченным жизнью. Внутренний голос говорил, что с собой надо быть честным всегда — Эрику следовало признать, что Брюн ему просто понравилась. В конце концов, почему бы и нет? Юная очаровательная девушка не может не нравиться. К тому же, у девушки был вполне решительный характер и умение отстаивать себя.

Странно было бы, если бы она не понравилась.

— Вы давно занимаетесь артефактами? — полюбопытствовала Брюн, когда ей надоело смотреть в окно на однообразные леса и перелески.

— С шестнадцати лет, — ответил Эрик. — Отец хотел, чтоб я пошел по военной части. Но тогда бы Берт остался предоставленным самому себе. Так что это был оптимальный выбор.

Он мысленно осадил себя. Брюн просто коротает время в дороге, на самом деле ей все это не интересно. Берт для нее не любимый брат, не родное существо, которого маленький Эрик кормил и нянчил, а чудовище, монстр на болоте. Незачем вдаваться в детали.

— Для этого нужен талант, — Брюн почему-то казалась заинтересованной и искренней — либо Эрик в очередной раз принимал желаемое за действительное. — Вы действительно талантливы, не отрицайте. И вам нравится то, что вы делаете.

Эрик усмехнулся.

— Да, нравится, — признался он. — Даже очень.

— А ваш брат? Тоже артефактор?

— Скорее, вольный художник, но и артефактор в том числе, — Эрик ощутил укол привычной досады, вспомнив все попытки Берта сделать карьеру — и стремительное крушение этих попыток по вполне банальной причине. — Наш род один из богатейших в этой части Хаомы. Я работаю, потому что мне это нравится. А Берт развлекается — потому что может себе это позволить.

— Значит, развлекается, — в прищуренных глазах Брюн появился тяжелый болезненный блеск.

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, — нахмурился Эрик.

Несколько минут они молчали, затем Брюн не вытерпела и поинтересовалась:

— Вы так и живете вдвоем?

— Да, — кивнул Эрик. — Берт был женат, я — нет.

Брюн поджала губы. Дьявол ее разбери, чего она хочет! Поссориться? Должно быть.

— Да, я помню, — сказала она. — Дважды. И хоронил своих жен на болоте.

— Послушайте! — не выдержал Эрик. — Чего вы добиваетесь? Я и без ваших уколов знаю, что Берт болен. Делаю все, чтоб ему помочь. Да, конечно, для вас он монстр. Но для меня — единственное родное существо, и я его люблю.

Он осекся, прекрасно понимая, что не пробьет эту стену. Не рассказывать же, в самом деле, о том, как он, шестилетний, носил на руках крошечного младенца, смешно сопящего розовым вздернутым носиком, кормил его из бутылочки, купал… Берт разражался страшными воплями, стоило брату уйти, и все многочисленные мамки и няньки, приставленные к младшему сыну господина Бруно Эверхарта после смерти его жены, в итоге оказались просто на подхвате у Эрика. И он, прекрасно понимая, что из себя представляет брат, не мог выбросить из памяти его детский образ. Не мог, как ни старался.

— Не обижайтесь, пожалуйста, — примирительно промолвила Брюн, и Эрик вдруг понял, что она вот-вот заплачет. — Просто… просто я боюсь возвращаться.

Вот оно что. Пожалуй, Эрику следовало догадаться.

— Я не позволю бросить вас в болото, — ободряюще улыбнулся он. Так себе, конечно, утешение — но у Эрика не было большого опыта в успокоении девичьих нервов. — К тому же, Берт вряд ли будет сидеть дома, когда в заведении Мадлен пополнение.

Брюн сердито сверкнула глазами. Ну конечно, благовоспитанная девушка из добропорядочной семьи никогда не слышала разговоров о проститутках, и эти разговоры ее коробят. Что поделать, придется ей привыкать. Если Эрик останется джентльменом, то Берт ни за что не станет держать язык за зубами.

— Одним словом, вам ничего не угрожает, — уверенно произнес Эрик. Брюн вздохнула.

— Хотелось бы верить, — промолвила она. — Очень хотелось бы.

***

Они спокойно доехали от вокзала до поместья, затем Эрик проводил Брюн в свою комнату, и, на ее счастье, Альберт не попался на пути. Когда за ними закрылась дверь, Брюн вздохнула с облегчением. Она будет сидеть тут и носа не высовывать.

— У меня два новых заказа, — сообщил Эрик, вынимая из своего чемодана бумажные свертки с ингредиентами для артефактов, — так что я отправляюсь в лабораторию. Отдыхайте, можете читать, парк к вашим услугам.

— Хорошо, — кивнула Брюн. Конечно, она не собиралась ни в какой парк — куда приятнее отдохнуть с дороги и почитать что-нибудь интересное. Эрик улыбнулся — должно быть, его обрадовала сговорчивость пленницы — и ушел.

Брюн умылась, переоделась и направилась на изучение книжного шкафа. Конечно, там не было беллетристики — сплошные научные труды. Некоторые были знакомы Брюн еще по школьным занятиям, а о каких-то она никогда не слышала. Что ж, пожалуй, «Введение в артефакторику» вполне подойдет.

Вытащив книгу с полки, Брюн устроилась в большом кресле у окна, сбросив туфли и по-домашнему поджав ноги. Комната Эрика была угловой, света тут хватало, и Брюн против воли вспомнила спальню, которую делила с сестрами — там тоже было светло, и окна выходили в цветущий сад. Сейчас там отцветает сирень, и ее свежий запах летит в раскрытые окна.

Интересно, вспоминают ли о ней родные? Или же Брюн просто оказалась полезной, сохранив дом, деньги и возможность вести прежнюю жизнь хоть какое-то время?

Из книги выпал сложенный вдвое листок бумаги — должно быть, черновик с заметками. Отец всегда делал выписки на таких листках, когда читал книги. Брюн развернула его и увидела, что это письмо.

Первым порывом было сложить его и убрать среди страниц. В конце концов, леди не читают того, что написано не им. Но Брюн, повинуясь какому-то странному зову, разгладила листок и прочла:

«Дорогой Эрик!

Я обещала подумать и дать ответ на твое предложение. Я прекрасно понимаю, что он разобьет тебе сердце, но я всегда дорожила своими чувствами, они для меня важнее. Нет, Эрик, я не могу стать твоей женой. Мы с тобой слишком разные. Я райская птичка, которая парит в небесах, а ты, уж прости меня, но ты смотришь в зеркало — ты, скорее, бегемот. Конечно, леди не должна так говорить, но я чужда условностей. Одним словом, мой ответ — нет. Я уверена, ты еще найдешь свое счастье.

Лютеция».

Брюн захлопнула книгу резким движением, безжалостно смяв письмо. Гадкая бумажонка, и эта неизвестная Лютеция тоже гадкая — в своей нарочитой откровенности она была невероятно, непостижимо пошлой.

А потом Брюн забыла и о письме, и о книге — дверь открылась без стука, и в комнату вошел Альберт.

Сегодня он наконец был гладко выбрит, выглядел истинным джентльменом, и только желтый блеск в глазах говорил о том, что с ним лучше не связываться. Брюн вскочила, отступила за кресло, держа перед собой книгу, словно щит и прекрасно понимая, что это ей ничем не поможет.

— А, птичка, — улыбнулся Альберт. — Где мой брат?

— В лаборатории, — промолвила Брюн. Нарастающий страх делал ноги ватными, и она прекрасно понимала, что вот-вот упадет на ковер. — Он в лаборатории, уходите.

Улыбка Альберта была лихой и обаятельной. Должно быть, видя ее, дамы и девицы начинали испытывать томление и радоваться вниманию такого замечательного кавалера — а Брюн было страшно.

— Я только вошел, — сказал Альберт. Обойдя кресло, он почти прижал Брюн к стене. От Альберта пахло дорогим одеколоном, пуговицы на его белой рубашке были щегольски алыми — словно кровь пролилась. Откуда-то со стороны донеслось шуршание колец змеиного тела.

— Буду кричать, — предупредила Брюн, понимая, что сопротивляться бессмысленно: птичка, завороженная золотыми змеиными глазами, ничего не сможет сделать — ни улететь, ни позвать на помощь.

— Будешь, — вкрадчиво произнес Альберт и, легонько погладив Брюн по щеке, вынул из ее рук книгу и бросил в кресло. — Обычно женщины у меня кричат. Исключительно от удовольствия.

Прикосновение его губ было таким же легким и осторожным — чтобы в следующий миг стать настойчивей и яростней. Чужие руки легли на бедра так, словно Альберт имел на это полное право. Страх медленно утекал, сменяясь уже знакомой вязкой покорностью, которую Брюн испытывала во время экспериментов Эрика — только сердце колотилось в груди так, словно хотело вырваться.

— Умница, — почти проворковал Альберт, оторвавшись от Брюн. Во рту появился вкус крови — он прокусил ей губу. Крошечная Брюн, запертая в самой себе, кричала и звала на помощь — и в то же время стояла возле стены, чувствовала, как в живот упирается чужая плоть, и ничего не могла сделать.

Словно со стороны она увидела, как пальцы Альберта пробежались по шнуровке ее платья — ткань зашуршала, стекая на пол, и Брюн все-таки попыталась подхватить ее, но не сумела удержать в ослабевших пальцах. В низу живота появилось предательское тепло, и, чтоб не упасть, Брюн невольно опустила руки на плечи Альберта.

— Отпусти… — она все-таки нашла в себе силы, чтоб проговорить это. Альберт усмехнулся, его ладони скользнули под сорочку и накрыли грудь. Брюн все-таки не удержала вскрика — прикосновение чуть шершавых пальцев было настолько сладким, настолько томительным и нежным, что ей хотелось, чтоб оно не прекращалось.

— Ну вот, — выдохнул Альберт почти в ее губы, почти откликаясь на ее чувства: — Ты такая сладкая, птичка. Мы поладим.

Брюн не поняла, как они оказались в постели — просто почувствовала спиной прохладный шелк простыней, слегка шелестящий, как чешуйки ползущей змеи. На груди Альберта была татуировка — свернувшийся кольцами Белый Змей — и Брюн казалось, что он шевелится, перетекает с кожи хозяина на чужую плоть. Сейчас она полностью была в чужой власти, и даже внутренняя Брюн устала бороться и, сев на полу своей темницы, закрыла лицо ладонями.

Все должно было закончиться именно так. Она не подходила для экспериментов Эрика, и тогда за нее взялся Альберт.

Брюн опомнилась тогда, когда Альберт устроился между ее широко разведенных ног, и к лону прикоснулось что-то округлое и горячее, пытаясь осторожно растянуть его. Пришла ясность — острая, пронзительная, смывающая наведенный морок; Брюн обхватила Альберта за шею, привлекая его к себе, еще успела удивиться тому, каким лихорадочным жаром наполнено его тело, а затем прошептала на ухо:

— Мари просила передать, что ждет тебя в аду.

Альберт замер, словно не поверил своим ушам. Брюн улыбнулась — наконец-то сила была на ее стороне — и добавила:

— О том, что ты завершил свой первый брак ударом ножа, не знает даже Эрик. И ты думал, что все кончено, что все будет сокрыто навеки. Но Мари знает — и ждет.

В следующий миг Брюн уже слетела на пол — удар Альберта был таким, что она на мгновение потеряла сознание. Альберт рывком поставил ее на ноги и прошипел, глядя в глаза:

— Откуда ты знаешь?

Брюн захотелось рассмеяться ему в лицо. Радость, охватившая ее, была легкой и опьяняющей, словно она выпила несколько бокалов шипучего.

— Я знающая, — призналась она. — Эрик рассказал тебе, что я бесполезна для его опытов. Но вот об этом он не упомянул, правда?

Побледневшее лицо Альберта вдруг стало спокойным — и это напугало Брюн так, что она перестала дышать. Альберт толкнул Брюн на кровать и, с медленной жестокостью наматывая на кулак ее растрепанные волосы, проговорил:

— Это не страшно, — чужая рука надавила на спину Брюн, заставляя прогнуться. — Просто тебе незачем больше жить. Передашь привет Мари, когда мы закончим.

Брюн закусила губу, пытаясь не разреветься, но слезы все равно закапали на скомканные простыни. Никто не услышит. Никто не придет на помощь. А Эрик потом все равно простит своего любимого брата — потому что не испытывает к Брюн ничего, кроме равнодушия и досады.

А она даже сопротивляться не может.

Она зажмурилась и сжалась, ожидая, когда чужая плоть станет раздирать ее тело — но ничего не произошло. Альберт вдруг выпустил ее и, сделав несколько шагов по комнате, посмотрел в окно. 1439f7c

— Дьявольщина! — выругался он. — Заказчик!

Брюн едва не расхохоталась от счастья. Ей повезло! Змеиные кольца разжались, выпуская ее на свободу — Брюн обмякла на простынях, чувствуя радостную звонкую пустоту.

Спасена!

— Какого дьявола… — пробормотал Альберт, одеваясь с привычной механической быстротой. — Он обещал приехать завтра, — тут он словно опомнился и посмотрел на Брюн привычным насмешливым взглядом. Брюн поняла, что, совершенно обнаженная, лежит перед почти незнакомым человеком, что ее едва не изнасиловали, и что хуже всего — она стала не просто жертвой, а нежеланным свидетелем.

— Мы еще не закончили, птичка, — улыбнулся Альберт. — Веди себя хорошо.

Когда он вышел из комнаты, Брюн подхватила с пола сорочку и, прикрыв грудь, бросилась к окну. Возле дома стоял самоходный экипаж, водитель суетился у багажного отсека, вынимая чемодан, а пассажир, по всей вероятности, тот самый таинственный заказчик, стоял у ступеней в компании Эрика — хозяин дома даже не снял фартука, в котором работал с артефактами.

Брюн прищурилась. Да ведь это тот самый человек, чей дагерротип она вчера видела в газете! Министр инквизиции!

Брюн отошла от окна и принялась торопливо одеваться. Впервые за все время в этом месте у нее появилась надежда.