Глава 37

Здесь когда-то обитала та, кому дозволялось выбирать. Высокое окно затянуто плотной бархатной тканью, но свет пробивался сквозь щели, выхватывая из полутьмы силуэты мебели: низкий диван с продавленной обивкой, шкаф с потемневшим деревом, туалетный столик у дальней стены.

Я подошла ближе. Пальцы оставили следы на столешнице, покрытой слоем пыли, скрывающей даже узор отполированного дерева.

На ней стояли флаконы с потемневшей жидкостью, гребни с обломанными зубьями, фарфоровая пудреница с треснутой крышкой.

Я сдёрнула ткань с зеркальной поверхности. Под материей — стекло, покрытое сетью трещин. Не годится. Для эфирного резонанса нужна чистая поверхность, без искажений и трещин.

Я открыла верхний ящик. Внутри, среди высохших лент, потемневших от ржавчины шпилек и свёрнутых в трубку кружев, лежала расчёска. Тяжёлая, с резной ручкой, а на обратной стороне — небольшое, но чистое зеркальце в серебряной оправе. Подойдёт. Я уже тянулась к нему, когда взгляд зацепился за книгу.

Она лежала в углу, придавленная тяжёлой бронзовой шкатулкой. Кожаный переплёт потрескался от сухости, тиснёные буквы почти стёрлись, но я прочитала: «Дневник изгнания».

Как пафосно!

Я взяла её. Кожа была холодной, шершавой, пахла плесенью и чем-то горьким, как старые лекарственные сборы. Открыла на первой странице. Бумагу повело от сырости волнами. Но я разлепила страницы.

Почерк был нервным, ломаным, чернила местами размазаны, словно автор писал дрожащей рукой. Я видела капли воды, поплывшие чернила. Словно кто-то не мог сдержать слёз.

«Я не виновата. О, боги, если бы я только знала, как всё повернётся… Вместо бархата и шёлка меня ждут холодные камни. Меня окружает горстка перепуганных слуг и это чудовище. Все шепчут, что он — мой сын. Но это ложь. Я помню тот первый миг. Когда его приложили к груди, я почувствовала не тепло, а боль. У него уже были зубы. Острые, как у хищного зверька. Он не пил молоко. Он пил мою кровь. Я кричала, требовала забрать его, убить. Но мне приказали молчать. Меня сослали вместе с ним. С порождением моего проклятого чрева. Но я верю в милость. Я верю, что это не навсегда. Муж сказал, что это временно. Что сейчас маги разберутся, и мы снова вернёмся. Я постараюсь пережить это. Я буду матерью этой твари. Другого пути нет».

Лист бумаги стал липким под моими пальцами. Я перелистнула. Даты не проставлены. Только пометки: «зима», «опять туман», «весна не наступила».

«Он не спит. Я слышу, как он ходит по коридору в три часа ночи. Шаги не детские. Тяжёлые. Размеренные. Слуги отказываются заходить в его покои. Говорят, он смотрит на них так, будто оценивает, с какой стороны удобнее начать. Я запретила ему входить в мою комнату. Он стоит за дверью. Просто стоит. Я чувствую его взгляд сквозь дерево. Он учится. Он наблюдает. Берент твердит об „имитации“, о „подражании“. Но как подражать тому, чего нет внутри? Он ест, когда ему говорят. Он кивает, когда от него ждут. Но внутри — пусто. Я родила не ребёнка. Я родила чудовище. Маленькое, жестокое и бессердечное. С холодными глазами своего отца».