Глава 55

— Господа, что случилось?

Голос Берента прозвучал ровно. Без страха. С легким недоумением, словно гости пришли не вовремя и нарушили распорядок.

Лязг. Хруст ребер. Меч прошел сквозь грудину старика, выйдя из спины черной тканью мантии. Я стоял в конце коридора. Видел, как старик оседает на каменную плиту. Видел лицо того, кто ударил. Безымянный. В серой форме. Глаза пустые, отточенные, как лезвие. Может, я бы не запомнил каждого, кого разорвал в тот день. Но убийцу учителя я запомнил навсегда.

Я подошел. Встал над ним. Рука легла на его грудь. Туда, где Берент всегда легонько бил меня костяшками, повторяя одно и то же: «Сердце. Не разум, глупец. Сердце ведет. Люди слушают стук, а не логику. Оно переспорит рассудок. И обязательно накажет болью того, кто осмелился заглушить его голос…»

Теперь под моей ладонью ничего не билось. Только остывающая тишина.

Впервые за жизнь внутри что-то треснуло. Не боль. Не злость. Что-то вязкое, тяжелое, без имени. Я забрал руку. Он был моим человеком. Моим! И никто не смел его трогать! А какой-то боевой маг лишил меня его!

Я вспомнил, как сжал кулак и по нему пробежала чешуя. Черная, обжигающая, словно ярость вырвалась наружу.

И в этот момент я отпустил то, что держал годами.

Вспышка. Я не считал. Не планировал. Магия рвалась наружу, как кипящая смола, выжигая воздух до звона. Я разбирал их на части.

Ради звука. Чтобы их крики заглушили молчание в груди.

Тому, кого я нашел склоненным над мертвой горничной в подсобке, я просто вывернул суставы. Потом оторвал голову. Позвоночник хрустнул, а я не мог остановиться. Кровь забрызгала известковую стену, но я не чувствовал сытости. Только пустоту. И ярость, которая не возвращает голоса людей, к которым я привык.

Я дернул головой, пытаясь прогнать эти воспоминания. Потому что после них пришла пустота. Болезненная, беспощадная, ноющая. И ничем не мог ее заполнить. Только воспоминаниями, но они рассеивались, как дым.

Я перевел взгляд на тарелку. Мясо. Обжаренное до корки. С травами. С соусом, который учитель заставлял меня пробовать.

Я всегда считал это издевательством. Сырое мясо было намного вкуснее. Жареное пахло отвратительно. И было жестким. Но я взял нож. Вилку. Резал. Подносил ко рту. Жевал. Вкус был пресным, противным, но я заставлял себя глотать.

Зачем?

Думал, что ради памяти. Ради Берента. Чтобы учитель, где бы он ни был, не чувствовал, что потратил жизнь зря. Но сейчас, когда металл звякнул о фарфор, я понял: нет.

Я делал это не для Берента.

Я сделал это для нее.

Она видела, как я рвал людей. Видела кровь на моем подбородке. Слышала хруст. Для нее я был зверем. Стихией, которую нельзя приручить. И вдруг… вдруг мне захотелось доказать обратное. Не словами. Действием. Показать, что я тоже могу сидеть за столом. Что могу играть по их жалким, изломанным правилам. Что могу быть не только смертью. Что даже у смерти хорошее воспитание.

Это было глупо. Слабо. По-человечески. Мне было смешно от одной мысли, что я хочу произвести впечатление на женщину.

И я продолжал жевать. Тщательно. Методично. Как учил он. Как требовал мир, который я презирал, но в который она принесла свой запах.

Шаги.

Тихие. Неуверенные. Скрип старого дерева на лестнице. Она спускалась.

Внутри не было злости. Горечь от ее упрямства ушла, растворилась в чем-то ином. Грудь сжалась. Сердце, которое годами билось ровно, как метроном в пустом зале, вдруг сбилось. Ритм участился. Тело подалось вперед неосознанно. Я не отодвинул стул. Не встал. Просто ждал. Мышцы на шее напряглись. Воздух стал тяжелее от ожидания.

Дверь скрипнула.

Она вошла. Бледная. В мантии, запекшейся грязью и чужой кровью. Волосы растрепаны. Глаза цепкие, как у загнанного зверя, который все еще пытается оценить расстояние до спасения.

И я почувствовал… воодушевление? Нет. Слово не подходило. Это было похоже на вдох перед прыжком. На натяжение струны. На момент, когда тишина наконец ломается, и ты понимаешь, что не один в этой каменной коробке. Внутри не было злости. Было странное, почти болезненное ожидание. Желание, чтобы она сделала шаг ко мне. Чтобы нарушила это пространство. Чтобы посмотрела на меня не как на кошмар, а как на… что-то дорогое.

Я отложил вилку. Металл глухо стукнул о край тарелки.

— Садись, — сказал я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Пока не остыло.