Глава 11

Шахин несёт меня обратно на террасу. В его руках я чувствую себя невесомой – и ненавижу это ощущение. Ненавижу, как моё тело расслабляется против воли, как синий шёлк платья скользит по его рукам. Он усаживает меня на стул рядом с собой. Теперь я должна быть близко. Под его контролем. Его рука ложится на спинку моего стула, и хотя он не касается меня, я чувствую исходящее от него тепло. Хюмейра встречает нас взглядом арктической зимы. Её глаза скользят по моему платью, задерживаются на растрёпанных волосах – Шахин поправил их, но недостаточно, – и на моём лице. Что она там ищет? Я выпрямляю спину. Подбородок вверх. – Улыбнись, сестра, – подмигивает мне Каан. Шахин бросает на него предупреждающий взгляд. Служанки уже суетятся вокруг стола, расставляя новые блюда взамен остывших. Я смотрю на еду – желудок сжимается от голода. Если ослабну – не смогу бежать. А значит, отныне буду есть. Пальцы Шахина барабанят по спинке стула – признак раздражения. – Твоё упрямство вредит только тебе, Александра. Ешь. – Это моё дело. Беру вилку и зло смотрю на Шахина. Он напрягается. Каан кашляет, пытаясь разрядить обстановку. – Знаете, – начинает он, – у нас в Стамбуле есть поговорка… Но его прерывают шаги на лестнице. Тихие, неуверенные. Мелек. Она появляется в арке, ведущей на террасу, и замирает. На ней тёмное платье, почти чёрное, которое делает её кожу ещё бледнее. Волосы туго заплетены. На левой щеке, несмотря на слой пудры, я вижу синяк. Наши взгляды встречаются. В её глазах – сочувствие. – Я не звала тебя к столу. – Голос Хюмейры режет воздух. Мелек вздрагивает, но не отступает. – Садись, сестра. – Шахин указывает на стул напротив меня. Хюмейра поджимает губы так сильно, что они превращаются в тонкую линию. Но молчит. Власть Шахина абсолютна даже над ней. Мелек тихо садится. Движения осторожные, будто она боится занять слишком много места. Служанка ставит перед ней тарелку, и я замечаю, как дрожат пальцы Мелек, когда она берёт вилку. – Ну вот, вся семья в сборе! – Каан снова пытается внести лёгкость в душную атмосферу. – Александра, сестра, а ты из какого города? Он смотрит на меня. – I don’t understand, – вру не краснея. Тогда Каан то же самое спрашивает по-английски. – Из Петербурга, – отвечаю и кладу в рот кусочек сыра и оливку. Кажется, Каан мне нравится. По крайней мере, у меня нет ни малейшего желания ему грубить. Особенно после того, как из его уст прозвучало это тёплое слово – «сестра». И пусть я впервые в Турции, знаю, что для этого щедрого на душевность народа звать друг друга братьями и сёстрами – прекрасная традиция. Но в тот момент это обезоружило меня и наполнило сердце теплом. Как будто я увидела перед собой Максима. – Я там однажды был зимой. – говорит Каан. – Всего несколько дней. А правда, что у вас медведи по улицам ходят? Он улыбается, показывая, что шутит. – Только по праздникам, – отвечаю я по-английски, не в силах полностью проигнорировать его попытку. – А, чувство юмора! – Каан в восторге. – Каан. – В голосе старшего брата предупреждение. – Что, брат? Я просто пытаюсь познакомиться с твоей… – он запинается, подбирая слово, – гостьей. – В моё время, – ледяной голос Хюмейры разрезает момент лёгкости, – женщины знали своё место. Она не смотрит на меня, но посыл предельно ясен. Я улыбаюсь. Раздаётся звон – Мелек роняет чашку. Кофе растекается по скатерти тёмным пятном. Хюмейра цыкает с отвращением. – Простите, – шепчет Мелек, промокая пятно салфеткой. Её руки дрожат ещё сильнее. – Довольно. – Шахин собирается сказать что-то ещё, грозно глядя на тётю, но в этот момент звонит его телефон. Он хмурится, но отвечает. Разговор ведётся на турецком. Быстро, отрывисто. Я делаю вид, что разглядываю вид с террасы, но слушаю внимательно. – …груз из Алеппо застрял… – улавливаю я. – …проблемы на границе… таможня требует новые документы… Шахин встаёт, отходит к краю террасы, понижает голос. Но ветер доносит обрывки: – …решить сегодня… встреча с братом Керимом… нет, я сам приеду… Он заканчивает разговор, поворачивается к нам. На лице – маска делового человека, которому нужно срочно решать проблемы. – Прошу прощения. Срочные дела. Подходит ко мне. Наклоняется. Его губы почти касаются моего уха: – Веди себя хорошо. Угроза, обещание или предупреждение? Всё сразу. Затем целует Мелек в лоб – жест такой нежный, что я снова чувствую трещину в образе монстра. Кивает Каану: – Присмотри за нашей гостьей. – Как скажешь, брат. И уходит. Широкие плечи исчезают в арке. Шаги затихают. Секунды после его ухода тянутся в тишине. Потом Хюмейра встаёт – резко, властно. – Мелек, иди в свою комнату. Мелек послушно поднимается. Но проходя мимо меня, она спотыкается и роняет салфетку рядом с моим стулом. Она наклоняется поднять её, и наши взгляды встречаются на мгновение. В салфетке что-то есть. Я вижу край сложенной бумаги. – Извини, – шепчет Мелек и выпрямляется, оставляя салфетку на полу. Я накрываю её ногой. Хюмейра окидывает меня ледяным взглядом. – Шёлк не скроет то, кем ты являешься на самом деле., девочка, – произносит она и уходит. Юбки тёти шелестят по камням. Служанки исчезают следом, унося посуду. Остаёмся с Кааном вдвоём. Он откидывается на спинку стула, наливает себе ещё кофе. – Ну что, – говорит он, переходя на английский, – теперь можно поговорить по-человечески. Без театральных представлений. Я наклоняюсь, поднимаю салфетку. Быстро прячу в складках платья. Каан не заметил. Смотрю на него с подозрением. Младший брат Шахина улыбается – открыто, почти мальчишески. – Знаешь, ты первая, кто осмелился бросить вызов моему брату. По крайней мере, так открыто. – Он отпивает кофе. – Впечатляет. – Если ты хочешь читать мне нотации… – Нет, конечно! – Он поднимает руки в притворном ужасе. – Я вернулся из Стамбула всего неделю назад. Там, в университете, я почти забыл, какой… душный этот дом. А там совсем другой мир… Интересно. Значит, он не всегда здесь. – Что ты изучаешь? – спрашиваю я, больше из желания получить информацию, чем из вежливости. – Архитектуру. Иронично, правда? Живу в доме, которому четыреста лет, а изучаю, как строить небоскрёбы из стекла и стали. Он встаёт, подходит к каменным перилам террасы. – Послушай, я знаю, каково тебе. Этот дом… он меняет людей. Делает их… – он подбирает слово, – жёсткими. – Что ты хочешь? – спрашиваю прямо. Каан оборачивается. – Предложить… скажем так, дружбу. Или хотя бы компанию. Я не могу помочь тебе… – он делает неопределённый жест, – с твоей ситуацией. Он мой брат, и я люблю его, несмотря ни на что. Но я могу сделать твоё пребывание здесь более… терпимым. – Почему? – Потому что в этом доме мало кто остаётся нормальным. – Его улыбка становится грустной. – Я пытаюсь. Не всегда получается, но пытаюсь. И потому что ты мне нравишься. Он садится обратно. Какое-то время мы молчим, глядя на долину. – А чем занимаешься ты? – прерывает молчание Каан. – Изучаю историю искусств. – Ммм… Почти коллега. – Не думаю. – Как посмотреть. Думаю о Каане. Могу ли я ему доверять? Вряд ли полностью. Но союзники мне нужны. Любые союзники. Улыбаюсь. – А что с Мелек? – Сестра Мелек… будь с ней осторожна. – Почему? – Это… сложно. Она прошла через многое. Не моя история, чтобы рассказывать. Может, однажды она сама… Просто знай – в этом доме у каждого свои раны. У некоторых они глубже, чем у других. Мы поднимаемся. В кармане платья салфетка с запиской жжёт кожу сквозь ткань. Каан провожает меня до комнаты. – Спасибо, – говорю я у двери. – Не за что. – Он улыбается. – Увидимся за обедом. Если выживем. Шутка, но в ней слишком много правды. Закрываю дверь. Достаю салфетку. Разворачиваю. Дрожащий почерк. По-турецки: «После полуночи. Лунный сад. Приходи одна. М.» Лунный сад. Где это? Прячу записку под матрасом. Подхожу к окну. Долина расстилается внизу – золотая в утреннем солнце. – Что бы ни ждало меня в этом лунном саду, – шепчу я стеклу, – это лучше, чем ничего не делать. Часы тянутся медленно. Нужно дождаться ночи.