Глава 31

Шахин смотрит на меня, и в его глазах больше нет того торжествующего блеска, с которым он встретил меня этим утром. Там – непроглядная темнота. Тень, которая всегда стоит за его плечом, сейчас накрывает нас обоих. – Ты просишь ключи от комнаты, где лежат кости, Александра, – произносит он низко. Его голос лишён эмоций, сухой и шершавый, как камни Мардина. – Ты уверена, что хочешь туда войти? – Я уже там, – отвечаю я твёрдо, хотя внутри всё сжимается от дурного предчувствия. – Я живу среди этих костей. И хочу знать их имена. Шахин делает глоток – медленно, словно пытаясь смыть горечь, которая, кажется, пропитала его насквозь. – Много лет назад, – начинает он, не глядя на меня. Взгляд устремлён вдаль, на выжженную солнцем долину. – Мой отец, Ахмет Асланбей, возвращался домой. На горной дороге его машину расстреляли. Это не было случайностью. Я замираю. Прикрываю рот ладонью в немом крике. – Мы воюем с этим кланом десятилетиями, – продолжает он буднично, отчего становится ещё страшнее. – Кровь за кровь. Но в тот день они нарушили все правила. Они убили Главу. Я был тогда ещё молод. Должен был оплакивать отца, но вместо этого мне пришлось взять в руки оружие и встать во главе стола. Он замолкает. Желваки на его скулах ходят ходуном. – А мама? – тихо спрашиваю я. Шахин кривит губы в горькой усмешке. – Пули её не коснулись. Её убила тоска. – Он поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу ледяной холод. – Она любила отца так сильно, что не смогла дышать без него. Она угасла за год. Просто легла и отказалась жить. Оставила нас с Мелек и Кааном сиротами, потому что её сердце было слишком слабым. Вот оно. Корень его жестокости. Он презирает слабость, потому что она отняла у него мать. Для него любовь – это яд. – При чём тут Мелек? – напоминаю я, чувствуя, как холодеют руки. Лицо Шахина каменеет. Он снова становится тем безжалостным хозяином, которого я боялась. – Мелек – наша старшая сестра. И глупая. – Он выплёвывает эти слова. – Она влюбилась. В человека, чья фамилия проклята в этом доме. В сына того, кто отдал приказ убить нашего отца. У меня перехватывает дыхание. Ромео и Джульетта на просторах Мардина. – Она не знала всех деталей вражды, – жёстко продолжает он. – Женщин в нашем доме берегут от войны. Но она выбрала предательство. Они хотели сбежать. В ту самую ночь, когда всё случилось. Но их поймали. Шахин сжимает кулак на столешнице. – Её любимого убили на её глазах. Люди моего отца. Потому что связь с дочерью Асланбеев – это оскорбление, которое смывается только кровью. Многие в клане, и Хюмейра в том числе, считают, что именно безумная любовь Мелек спровоцировала то нападение на отца. – Но она не виновата… – шепчу я. – Она просто любила. – В Мардине нет места любви. А любовь к врагу – это преступление, Александра, – отрезает он. – Когда я стал главой, старейшины требовали справедливости. По нашим законам, по законам чести, пятно позора нужно было смыть. Я смотрю на него с ужасом. Я понимаю, о чём он говорит. – Они хотели её смерти? – Да. И теперь хотят. Я должен был убить её своими руками. – Он замолкает, глядя на те самые руки. Сильные, красивые руки, которые, я знаю, могут быть такими нежными. – Но я не смог, – выдыхает он. В этом признании – вся его боль. – Я пошёл против всех. Против традиций, против тёти, против памяти отца. Я сохранил жизнь единственной сестре. Я чувствую, как к горлу подступает ком. Он спас её. Мой мучитель спас свою сестру от смерти, когда ему все наступали на горло. – Но у всего есть цена, – голос Шахина становится твёрдым. – Клан требовал возмездия. Я дал им компромисс. Мелек жива, но для мира она умерла. Она стала тенью. Она не покидает этот дом, не садится за общий стол, не носит золота, красивой одежды. Она – призрак. Это её искупление. И моё наказание. – Он поднимает на меня взгляд. Чёрный, тяжёлый, требующий понимания. – За этими стенами её ждёт смерть. Только так я могу её защитить. Я сижу, оглушённая. Картинка складывается. Его жестокость, изоляция Мелек, ненависть Хюмейры. Он взвалил на себя этот груз – быть монстром, чтобы его сестра могла дышать. Но внутри меня всё бунтует. – Это не жизнь, – говорю я тихо. – Шахин, это не жизнь. Это медленная казнь. Ты запер её в склепе и называешь это спасением? – Она дышит. Она видит солнце. Это больше, чем она заслужила по законам этих земель. – К чёрту ваши законы! – я не выдерживаю, голос срывается. – Это дикость! Средневековье! Ты говоришь, что спас её, но ты убиваешь её каждый день своим равнодушием. Ты запрещаешь ей быть человеком! Шахин напрягается. Его глаза сужаются. – Не суди то, чего не понимаешь, Александра. Ты просила правду – ты её получила. – И всё же, – я выпрямляю спину, глядя ему в лицо. Поднимаюсь навстречу. – Я поставила условие. Мелек должна сидеть с нами за одним столом. Хотя бы это. За арочным окном поднимается ветер и треплет занавески. – Нет, – роняет он. – Почему? – Потому что я так сказал. Я не буду рисковать авторитетом ради твоего каприза. Мелек останется в своей комнате. Это не обсуждается. В его голосе – стена. Непробиваемая, каменная стена, о которую разбивались все мои надежды. Я медленно подхожу к входной двери. – Куда ты собралась? – в голосе Шахина звучит угроза. Руки дрожат, но я держу их крепко. – Если для твоей сестры нет места хотя бы за столом, – говорю я, глядя на него, – то и для меня его нет. Я буду есть с Мелек. В её «склепе». – Вернись, Александра. – Нет. Я отпираю дверь. Спиной чувствую его взгляд – горячий, яростный, прожигающий насквозь. Жду крика, приказа, звука разбитой вазы. Но он молчит. Выхожу в коридор. Кроссовки мягко шуршат по потёртым каменным плитам, и каждый шаг отдаётся эхом в висках. Стены старого дома словно сужаются, подталкивая меня вперёд. Добираюсь до своей комнаты – дверь кажется непривычно тяжёлой, когда я толкаю её дрожащей рукой. Застываю на пороге, глядя в темноту. Лунный свет просачивается сквозь резные ставни, разбрасывая по полу тени, похожие на прутья клетки. Медленно закрываю за собой дверь. Прислоняюсь спиной к шершавому дереву, чувствуя, как подгибаются колени. Ночь проходит в бреду. Я, то проваливаюсь в липкий, душный сон, где Шахин запирает меня в золотую клетку, а ключ бросает в бездонный колодец, то просыпаюсь от собственного крика, задыхаясь в спутанных простынях. Подушка влажная от пота и слёз, которых я не помню. Но утро неизбежно наступает. Солнце заливает Мардин расплавленным золотом, превращая песчаные стены домов в ослепительное пламя, но в моей комнате по-прежнему царит холод – тот особенный холод, что идёт изнутри. Встаю, покачнувшись от головокружения, и подхожу к зеркалу на неверных ногах. Из потускневшего отражения на меня смотрит бледная тень с огромными, испуганными глазами. Синяки под ними похожи на отпечатки чьих-то пальцев. Волосы спутаны, губы искусаны до крови. Умываюсь и натягиваю джинсы. Я снова у зеркала. Дверь открывается без стука. За моей спиной появляется Шахин – безупречный в своём тёмном костюме, с напряжённым лицом. – Ты переодеваешь платье и идёшь со мной к завтраку, – говорит он. – Нет. Он усмехается – едва заметное движение губ, от которого по спине пробегает холод. – Это ты так думаешь. И медленно приближается, отражение в зеркале растёт, заслоняя собой весь мир.