Глава 36

Такой грозы, как в Мардине я не видела прежде. Стены старого особняка вибрируют от ударов грома, словно мы находимся внутри гигантского колокола. Снаружи за толстыми стёклами, мир тонет в потоках воды, превращаясь в размытое черно-серое пятно. Ветер воет так, будто джинны пытаются сорвать крышу, но здесь, в малой гостиной, этот вой кажется далёким и ненастоящим. Здесь тепло. Пугающе тепло. Хюмейры нет. У неё мигрень на погоду, она не спустится к ужину. Я должна бы радоваться – без её взглядов стало легче дышать, – но напряжение никуда не ушло. Каан уехал к родственникам в Урфу. Мелек легла пораньше. Мы ужинаем втроём: я, Максим и Шахин. Прислуга расставила блюда и исчезла, оставив нас в кругу света от низкой люстры. В центре стола – медное блюдо с гранатами. Кожура на некоторых треснула, обнажая зёрна. Созрели. Шахин протягивает руку и берёт один плод. Его пальцы – длинные, смуглые, сильные – сжимают шершавый бок фрукта. Я невольно слежу за его движениями. Он берёт нож. Короткое, хищное лезвие входит в плотную кожуру с влажным хрустом. – В этом году они поздние, – его голос звучит низко. – Но очень сладкие. Он срезает верхушку с хирургической точностью. Ни одного лишнего движения. Так же он перезаряжал пистолет днём раньше. Я сглатываю, чувствуя фантомный запах пороха, но тут же ощущаю другой аромат – терпкий, сладкий запах гранатового сока. Красная струйка бежит по его запястью, огибая дорогие часы. Это выглядит… слишком. Слишком живописно. Словно кровь. Шахин замечает мой взгляд. Он не вытирает руку, а лишь усмехается уголком губ, отламывая крупный кусок, полный зёрен. – В Мардине говорят: если боишься испачкать руки, никогда не узнаёшь настоящего вкуса, – он протягивает мне очищенную дольку. – Бери, Александра. Не бойся. Я медлю секунду, но беру. Наши пальцы не соприкасаются, но между ними будто проскакивает искра статического электричества. Достаю зёрна и кладу в рот. Они взрываются на языке сладким насыщенным соком. Вкусно. До дрожи вкусно. Понимаю, что никогда не любила гранаты лишь потому, что не пробовала таких. Максим, который до этого молча уплетал кебаб, поднимает голову: – Громко сегодня. – Камень, – просто отвечает Шахин. – Весь город из него. Эхо здесь живёт дольше, чем люди. После ужина мы не расходимся. Шахин кивком указывает на низкий столик у камина, инкрустированный перламутром. – Умеешь играть в нарды, Максим? – Брат мотает головой. – Садись. Научу. Мужчина должен уметь просчитывать ходы. Я забираюсь в глубокое кресло с ногами, прижимая к груди подушку. Я должна уйти. Должна закрыться в своей комнате на тысячу замков. Но я вовсе не хочу уходить. Смотрю, как Шахин Асланбей, «турецкий ястреб», человек, держащий в страхе половину города, терпеливо объясняет моему брату правила. – Не спеши, – его голос спокойный, обволакивающий. – Видишь? Ты открыл фишку. Теперь она уязвима. Враг ударит сюда. Максим хмурится, кусает губу. Он проигрывает, и я вижу, как в нём закипает незрелая обида. – Так нечестно, у тебя дубли выпадают! – восклицает он, когда Шахин снова выбрасывает «шесть-шесть». – Удача любит подготовленных, – Шахин не поддаётся. Он не играет в поддавки, и я благодарна ему за это. Он обращается с Максимом как с равным. – Поражение – это не конец, Максим. Это просто урок. Переверни доску и начни заново. В жизни так же. В этот момент небеса раскалываются. Ослепительная вспышка за окном заливает гостиную мертвенно-белым светом, а следом грохочет так, что звенят стёкла в серванте. И свет гаснет. Абсолютная, густая темнота. – Чёрт, – шепчет Максим. В его голосе слышен испуг. Слышен чирк спички. Крошечный огонёк разгорается, выхватывая из мрака хищный профиль Шахина. Он спокойно зажигает толстые свечи в канделябре. Тени начинают свой безумный танец по стенам, превращая уютную комнату в таинственную пещеру. – Не бойся, – говорит Шахин, глядя на Максима, но я чувствую – он говорит это мне. – Тьма опасна только тогда, когда ты не знаешь, что в ней скрыто. Он садится обратно, откидываясь на спинку дивана. В неверном свете свечей его лицо кажется мягче, моложе. Шрам на виске почти не виден. – А что в ней скрыто? – тихо спрашивает Максим, заворожённый огнём. – В этом доме… тут есть привидения? Шахин усмехается. – Привидений нет. Есть память. Камни Мардина помнят всё. – Расскажи, – просит брат. Мне так тепло и уютно, что я утыкаюсь головой в подушки и зеваю. – Есть старая легенда, – начинает Шахин, глядя на пляшущий огонёк свечи. – О раненом ястребе. Один человек нашёл его в горах далеко отсюда, перебитым камнепадом. Все говорили ему: «Добей. Это хищник. Когда он окрепнет, он выклюет тебе глаза». Я замираю. В комнате повисает тишина, нарушаемая только шумом дождя и треском фитиля. – И что сделал человек? – шёпотом спрашивает Максим. – Он выходил его. Кормил с рук, хотя птица пыталась его кусать. И когда крылья зажили, он открыл клетку. Шахин медленно поднимает взгляд. Теперь он смотрит прямо на меня. Его глаза в полумраке кажутся чёрными безднами. – Ястреб улетел? – спрашиваю я. – Нет. – Шахин не отводит взгляд. – Он остался. Потому что понял: свобода – это не когда ты один в небе. Свобода – это когда есть место, куда хочешь вернуться. Даже если можешь уйти. Меня бросает в жар. Он говорит не о птице. Я впервые задумываюсь: вернулась бы я сюда, если бы он меня отпустил? Ответ звучит в голове всё громче, но я не готова его признать. Максим зевает. Эмоции дня и сытный ужин берут своё. Он клюёт носом, пытаясь бороться со сном, но глаза закрываются сами собой. Шахин встаёт. Он вырастает над камином огромной тенью, но в этом нет угрозы. Он подходит к Максиму и кладёт тяжёлую ладонь ему на плечо. – Подъём, парень. Давай-ка спать. – Я не сплю… – бормочет Максим, но язык его заплетается. – Вижу, – Шахин подхватывает его под локоть, заставляя подняться. – Максим качается, и Асланбей привычно подставляет ему плечо, поддерживая, как старший брат. – Опирайся. Доведу. Мы идём по крытой террасе второго этажа. Дождь хлещет по навесу, брызги долетают до каменных плит под ногами. Шахин ведёт Максима, я иду следом со свечой в руке – ветер то и дело пытается её задуть. Мой брат – уже взрослый парень, почти одного роста с Шахином, но рядом с ним он кажется хрупким подростком. Шахин ступает уверенно, даже в темноте он знает каждый поворот этого дома. Мы укладываем Максима. Он засыпает мгновенно, едва коснувшись подушки. Шахин поправляет одеяло – машинальный, скупой жест заботы, от которого у меня щиплет в глазах. Шахин тихо прикрывает за собой дверь. Мы остаёмся на крытой террасе. Темнота здесь стала гуще. Свет моей свечи выхватывает лишь наши лица и часть каменной стены. Гроза утихла, остался только шум дождя по навесу над нами. Я хочу уйти. Сказать «спасибо» и сбежать в свою комнату. Но ноги не слушаются. Шахин стоит слишком близко. Дождь срывается с края навеса тонкой завесой, отрезая нас от остального мира. – Ты мог бы не возиться с ним, – говорю я тихо, глядя куда-то в район его воротника. – Спасибо. – Он твой брат, Александра. Значит, под моей защитой. – Мы твои пленники, – напоминаю я, но голос дрожит. – Ты сам это сказал. – Пленники… – он делает шаг ко мне. Я отступаю и упираюсь спиной в холодную стену. Дальше некуда – с другой стороны только дождь. – Пленников держат в цепях, в подвалах. Разве ты в цепях? – Но я не могу уйти. – А если сможешь? Уйдёшь? Я не отвечаю. Он нависает надо мной. Его рука поднимается к моему лицу. Я дёргаюсь, но он лишь касается моего подбородка. Проводит большим пальцем по уголку моих губ. Медленно. С нажимом. Внутри всё сжимается. – Гранат, – говорит он хрипло. – Он оставил след.