Глава 37

Взгляд Шахина задерживается на пальце – том, что только что касался моих губ, – потом медленно поднимается к ним. В его глазах вспыхивает знакомый голод. Голод зверя после долгого поста. Моё дыхание сбивается. Фонарик от телефона дрожит в руке, тени мечутся по стенам. Если он сейчас… Я должна оттолкнуть его. Должна. Но стою как кролик перед удавом, не в силах отвести взгляд от его чёрных глаз. Он резко отстраняется. Холод обрушивается ледяным потоком. – Спокойной ночи, Александра. Разворачивается и растворяется в темноте. А я остаюсь одна, прижимая ладонь к губам – они горят от неслучившегося поцелуя. И я с ужасом понимаю: уехать можно. Но как вырвать то, что уже проросло внутри? Гранатовый сок на губах – сладкий. Преступно сладкий. *** Вкус граната преследует меня. Въелся в кожу, осел на губах фантомной сладостью, которую не смыть ни водой, ни зубной пастой. Просыпаюсь с колотящимся сердцем, и первое, что вспоминаю – чёрные глаза Шахина. Как он смотрел вчера. Как хищник, играющий с добычей перед тем, как присвоить окончательно. Отгоняю эту мысль, зло сбивая подушку. Я запуталась. В его взглядах, в собственных чувствах – во всём. Дверь открывается без стука. Хюмейра ханым вплывает в комнату, шурша дорогим шёлком. На её лице – та самая улыбка, от которой хочется проверить, на месте ли мои почки. – Доброе утро, – она даже не смотрит на меня, проходя к окну и распахивая шторы. Солнце Мардина бьёт по глазам. – Надеюсь, ты выспалась. Сегодня важный день. Я сажусь в постели, натягивая одеяло до подбородка. – Для кого важный? Для вашей семьи? Я здесь причём? Хюмейра оборачивается. В её взгляде – торжество. – Вечером состоится ужин. Только для своих. Приедут старейшины и… особые гости. – Она делает паузу, смакуя момент. – Приедет Айлин. Дочь нашего партнёра из Диярбакыра. – Рада за вас, – бросаю я сухо, хотя внутри кольнуло неприятное предчувствие. – Конечно, ты должна быть рада, – Хюмейра подходит ближе, голос становится приторно-ядовитым. – Шахину давно пора выбрать достойную женщину. Ту, что знает традиции, уважает мужчину и умеет быть покорной. Настоящую госпожу этого дома, а не… – она окидывает меня брезгливым взглядом, – временное недоразумение с улицы. К тому же… – голос понижается. – Наш договор в силе? Я работаю над этим. Скоро будь готова действовать. Она уходит, оставив последнее слово за собой. Дверь хлопает. Я сижу в тишине, чувствуя, как внутри закипает злость. Не на неё. На себя. Почему её слова задели? Какая мне разница, кого выберет этот тиран? Пусть хоть гарем соберёт, мне же проще будет уехать. Но предательский голос в голове шепчет: «Он смотрел на тебя. Вчера он смотрел только на тебя». Мне нужно выдохнуть. Стены комнаты давят, и я, накинув кардиган, поднимаюсь выше – на террасу, где обычно прячется Мелек. Октябрьский воздух несёт прохладу. В Мардине чувствуется приближение зимы – днём солнце ещё греет камни старого города, но к вечеру температура резко падает. Ветер приносит запах дыма из труб и влажной земли после недавнего дождя. Мелек сидит в плетёном кресле, поджав ноги, укутавшись в толстый плед. Она смотрит на город – огни домов внизу расплываются в сумерках, минареты тонут в фиолетовой дымке. Услышав мои шаги, она вздрагивает, но, увидев меня, расслабляется. – Ты знаешь про ужин? – спрашиваю я без предисловий, садясь в кресло напротив. Мелек кивает, не отрывая взгляда от панорамы вдалеке. – Знаю. Будут люди из Диярбакыра. И дальние родственники из совета клана. – Ты спустишься? Она горько усмехается, поворачивая ко мне лицо. – Конечно, нет, Александра. Я никогда не выхожу, когда в доме чужие. Для Мардина я – призрак. Неудачная история, которую Асланбеи предпочитают забыть. – Я знаю, – тихо говорю я. Мелек замирает. Её пальцы комкают край юбки. – Что ты знаешь? – Всё. Шахин рассказал мне. Тишина повисает между нами, тяжёлая и вязкая. Мелек опускает глаза. Я вижу, как по её щеке катится одинокая слеза, оставляя влажный след. Боль никуда не ушла. – Тогда ты должна понимать, почему мне нельзя выходить, – шепчет она. Меня накрывает волна возмущения. – И что теперь? Ты всю жизнь будешь прятаться в этой башне, как принцесса? – я подаюсь вперёд, пытаясь поймать её взгляд. – Мелек, мир огромный. Неужели ты не хочешь уехать? В Стамбул, например? Да куда угодно! Жить как полноценный человек? Она качает головой, вытирая слезу тыльной стороной ладони. – Прошу тебя, не дави. У меня нет такой внутренней силы, как у тебя, Саша. Ты – огонь. А я… Я счастлива уже просто тем, что жива. Что братья рядом. Ты появилась. Мне этого достаточно. – Врёшь, – резко бросаю я. – Ты ещё так молода! Я видела, как Орхан смотрел на тебя, когда мы пытались добраться до Диярбакыра. Он влюблён, я уверена. Мелек краснеет, пятна румянца проступают даже сквозь бледность. В её глазах мелькает испуг пополам с затаённой болью. – Орхан – верный друг. Он добр ко мне из жалости. – Это не жалость, Мелек. Мужчины так не смотрят из жалости. – Даже если так, – она твёрдо перебивает меня, поднимаясь с кресла. Голос её дрожит, но звучит решительно. – Мне в этой жизни уже ничего не светит. Орхану нужна здоровая жена, которая родит сыновей, а не «порченая» из рода Асланбеев. Эта тема закрыта, Александра. Прошу. Мелек отворачивается к окну и плачет. Я обнимаю её со спины и целую в макушку. А потом выхожу из комнаты. Подставляю лицо прохладному ветру, чувствуя, как злость разрастается внутри. Они сломали её. Заставили поверить, что она – ничто. С этим нужно что-то делать. Ближе к вечеру в комнату вносят большую чёрную коробку. Служанка ставит её на кровать и спешно удаляется. Я срываю крышку. Внутри в ворохе хрустящей бумаги, лежит платье. Оно цвета густого, выдержанного вина, почти чёрное в складках. Бархат, тяжёлый и прохладный на ощупь. Узкий лиф, открытые плечи, разрез, который кажется слишком смелым для этого консервативного края. Сверху лежит карточка. Почерк резкий, с сильным нажимом. «Надень. И не смей опускать глаза». – Ого, – раздаётся свист от двери. Максим стоит в проёме, жуя яблоко. Выглядит спокойным, но я вижу напряжённые плечи. Он тоже чувствует – атмосфера в доме накалилась. – Это что за наряд королевы тьмы? – кивает на платье. – Наряд шута для представления, – огрызаюсь я, отшвыривая карточку. – Он хочет выставить меня напоказ. Как трофей. Максим подходит, берёт за плечи и разворачивает к зеркалу. – Сань, послушай. – Его голос становится серьёзным. – Я видел, как они суетятся внизу. Всё дорого-богато, золото, ковры. Брат ждёт, что ты выйдешь, и все упадут. – Смотрю на своё отражение. Бледная, испуганная девчонка. – Выпрями спину. Ты выглядишь круче их всех вместе взятых. Пусть брат сам себе завидует. И я ловлю себя на мысли – именно этого и хочу. Чтобы Шахин сам себе завидовал. А Хюмейра подавилась своей «достойной» женщиной.