Глава 40

Огни Мардина горят внизу. Шахин не сворачивает к особняку, хотя время уже перевалило за полночь. Машина петляет по узким улицам старого города, где стены домов почти касаются боковых зеркал. Я не спрашиваю, куда мы едем. Мое прежнее желание спорить и требовать ответов растворилось где-то на руинах Дары, улетучилось вместе с пылью древнего некрополя. Рядом с ним странно спокойно. Но что особенно удивительно – хорошо. Бояться монстра – нормально. Чувствовать себя в безопасности рядом с ним – значит проиграть. Но Шахин не монстр. По крайней мере, не для меня. Джип останавливается у неприметной каменной лестницы. – Выходи, – он глушит мотор. – Хочу показать тебе кое-что. Шахин обходит машину, открывает дверь с моей стороны и протягивает руку. Смотрю на его ладонь – широкую, с длинными пальцами. Вкладываю в неё свою. Кожа у него горячая и сухая. Мы поднимаемся на крышу одного из старинных зданий. Это ресторан, но не тот, где сидят туристы. Здесь тихо, пахнет жареным мясом, дымом и чем-то сладким. Едва мы переступаем порог, немногочисленные посетители замолкают. Мужчины в строгих костюмах и местные старейшины склоняют головы. Никто не подходит, не хлопает его по плечу. Вокруг Шахина образуется вакуум почтительного страха. Он ведет меня к угловому столику у самого края парапета. Весь мир – как на ладони. Месопотамская равнина черна и бескрайна, словно ночное море, и только редкие огни далеких селений напоминают маяки. Официант появляется мгновенно, словно материализуется из воздуха. – Как обычно, Шахин бей? – Да. И принеси кёфте для моей спутницы. И айран. Ветер забирается под одежду, и я невольно обхватываю себя руками. Официант появляется бесшумно – оставляет на спинках стульев тёплые пледы. Задерживается на мгновение. – Старики говорят, зима будет снежной. Особенно снежной. Шахин молча кивает – то ли соглашаясь, то ли отпуская его. Заворачиваюсь в шерстяную ткань, пахнущую дымом. Тепло обнимает плечи, но холод уже успел забраться под кожу. Когда мы остаёмся одни, опираюсь локтями о стол, разглядывая мужчину напротив. В неверном свете масляных ламп его лицо кажется ещё жёстче. Тени залегли под глазами, резче обозначили скулы. – Ты здесь часто бываешь? – спрашиваю, нарушая тишину. – Раньше бывал. Когда хотел, чтобы меня никто не нашёл. – Разве Асланбеи могут спрятаться? Уголок его губ дёргается в усмешке. Не злой – скорее усталой. – Даже хищникам иногда нужно зализывать раны, Александра. Власть – это не только право казнить. Это обязанность быть щитом. А щит принимает все удары первым. Официант расставляет тарелки. Еда выглядит простой, но запах сводит с ума. Шахин не приступает к еде, пока я не беру первый кусочек. Он наблюдает. Немного смущаюсь от его взгляда, но стараюсь не показывать. – Ешь, – говорит он. – Ты бледная. Мы заканчиваем ужин почти без слов. Но молчание больше не тяготит. Понимаю ещё одну важную вещь: рядом с Шахином тишина комфортна. Когда приносят кофе, Шахин жестом останавливает официанта и сам берёт медный кофейник – тот тускло мерцает в свете ламп. Наливает в крошечную глиняную чашку без ручки. Кофе льётся густой, тёмный. – Местный рецепт, – поясняет, пододвигая чашку ко мне. – Попробуй. Подношу чашку к губам чашку – пахнет чем-то… Кардамон, может быть. Или что-то ещё, чему я не знаю названия. Делаю глоток. Вкус мягкий, бархатный, с едва уловимой горчинкой. Ничего общего с тем, что я привыкла называть кофе. Это что-то другое. Лучше. Шахин наблюдает за моей реакцией, и я понимаю, что он ждёт. – Нравится, – говорю тихо. В глазах Шахина вспыхивают искры. Он лезет во внутренний карман пиджака и достает небольшой бархатный сверток. Кладет его на стол между нами. – Открой. Медлю. Немного опасаюсь. Но любопытство берёт верх – разворачиваю тёмную ткань. На ладони лежит серебряная брошь. Старинная, потемневшая от времени. Хищная птица, пикирующая вниз. Глаз – крошечный рубин, который ловит отблеск света и вспыхивает кровавым огнём. Вещь с историей. Вещь, которая дышит. – Шахин – значит ястреб, – его голос становится ниже. – Эта брошь принадлежала моей прабабке. Она была единственной, кто мог войти в кабинет мужа без стука. Носила её как знак. – Знак чего? Поднимаю взгляд. Он смотрит на меня – пристально, без тени усмешки. – Того, что она приручила хищника. Молчание. Понимание приходит не сразу. Он говорит не только о прабабке. – Шахин… – Носи. Одно слово – и я забываю, как дышать. Шахин смотрит на меня, и в его взгляде нет ни тени сомнения. Он знает, что делает. Отдаёт мне власть над собой – ту же, что он имеет надо мной. Если приму – пути назад не будет. Для нас обоих. Мы либо сгорим вместе, либо уничтожим друг друга. Третьего не дано. Шахин встаёт, обходит стол и останавливается за моей спиной. Чувствую жар его тела, хотя он не касается меня. Ещё нет. – Принимаешь? – его дыхание у самого уха. Киваю, не в силах вымолвить ни слова. Его пальцы касаются ткани платья у ключицы. Медленно он прикалывает брошь. Костяшки скользят по коже – обжигают. Закрываю глаза, запрокидываю голову. – Тебе идёт, – шепчет он. – Моя дерзкая птица. Обратная дорога проходит как в тумане. Я все время касаюсь холодного серебра на груди, проверяя, реально ли это. Мы въезжаем во двор Таш-Конака. Окна темны, дом спит. Мы поднимаемся по широкой лестнице на второй этаж. Террасы тонут в полумраке. Останавливаемся у двери моей комнаты. Шахин поворачивается ко мне. – Я обещал, Александра, – говорит он, глядя мне прямо в глаза. – Я сказал, что ты придёшь сама. Вот твоя дверь. Ты можешь войти и закрыться на замок. Я не стану возражать. И моя темнота тебя не коснётся. Он делает шаг назад, отступая в тень. Даёт мне пространство. Моя рука ложится на дверную ручку. За этой дверью – моя безопасность. Мой покой. Независимость, за которую я так цеплялась. Я могу войти, повернуть ключ – и завтра утром мы снова станем чужими. Ястреб и его пленница. Но брошь на груди жжёт кожу через ткань. Вкус кофе всё ещё на губах. Я вспоминаю его спину в библиотеке, его лицо в свете фар. Я больше не хочу быть одна в этой холодной комнате. Отпускаю ручку. Поворачиваюсь к нему. Шахин стоит неподвижно, только грудь тяжело вздымается. Он ждёт. Я делаю шаг. Второй. Сокращаю дистанцию, пока между нами не остаётся и сантиметра. Поднимаю голову. – Я не боюсь темноты, Шахин, – тихо произношу я. – Если ты рядом. Его веки на миг опускаются, он выдыхает. Когда он снова смотрит на меня, в его глазах – голод. – Саша… – голос опускается до хрипоты.