Глава 43

Запах сырости и старой извести забивает лёгкие. Мои руки связаны за спиной грубой верёвкой, запястья горят огнём. Я сижу на коленях на холодном каменном полу. Это место похоже на скелет здания. Полуразрушенные арки, кусок неба над головой – серого и тяжёлого. Вокруг – пустырь. Старый монастырь на окраине Мардина. Говорят, здесь когда-то молились о спасении. Сейчас здесь пахнет смертью. Передо мной – мужчина. Седой, грузный, с лицом, изрытым оспой и ненавистью. – Тётка Шахина оказалась щедрой женщиной, – усмехается он, разглядывая меня, как товар на базаре. – Она заплатила не за то, чтобы я вернул тебя. А за то, чтобы я прислал Шахину твою голову. Меня бьёт дрожь, но я кусаю губы до крови, чтобы не закричать. Хюмейра. Конечно. Я и так это знала. – Но я не тороплюсь, – он достаёт пистолет, лениво крутит его в руке. – Я хочу, чтобы Шахин пришёл. Хочу видеть, как он ломается. Об этом Хюмейра не подумала. – Он убьёт вас, – мой голос хрипит, горло пересохло. – Сотрёт в порошок. Мужчина смеётся. Громко, лающе. Эхо отскакивает от мёртвых стен. – Пусть приходит. Здесь его ждут мои люди. Это конец сказки о Ястребе. Внезапно смех обрывается. Звук мотора. Рёв, который ни с чем не спутать. Чёрный внедорожник влетает во двор руин, снося ржавые ворота. Камни летят во все стороны. Машина резко тормозит, поднимая облако пыли. Дверь открывается. Время замедляется. Я слышу каждый удар своего сердца. Тук. Тук. Тук. Шахин выходит из машины. Тут же подъезжает ещё одна, и ещё, и ещё. Чёрные автомобили выстраиваются полукругом, перекрывая выезд. Хлопают дверцы – люди, все в чёрном, все вооружены. На Шахине чёрная рубашка, рукава закатаны. В руках не вижу оружия. Он идёт к нам так спокойно, будто прогуливается по саду. Его лицо – маска. Ледяная, непроницаемая, страшная маска. Люди похитителя вскидывают оружие, щёлкают затворы – но теперь на каждого из них направлено по три ствола. Шахин даже не смотрит на них. Его чёрные глаза находят меня. И в этом взгляде столько тьмы и света одновременно, что мне становится жарко. – Отпусти её, Галип, – голос Шахина тихий, но он перекрывает шум ветра. – Ты привёл армию? – Галип криво усмехается, но я чувствую, как напряглась его рука. Дуло пистолета упирается мне в висок. – И что, думаешь, это меня остановит? – Я пришёл не воевать, – Шахин останавливается в пяти метрах от нас. Разводит руки в стороны, показывая пустые ладони. – Я пришёл забрать то, что принадлежит мне. – Она умрёт, Асланбей. А потом умрёшь ты. Твой род прервётся сегодня. Галип сильнее вжимает дуло мне в висок. Холодный металл обжигает кожу. Я зажмуриваюсь. – Мой род продолжится, – чеканит Шахин. – А вот твой закончится, если с её головы упадёт хоть волос. Отпусти девочку. Возьми меня. Я распахиваю глаза. Нет. Он меняет свою жизнь на мою? Гордый, несокрушимый Шахин Асланбей готов умереть ради меня? – Хорошее предложение, – скалится Галип. – Встань на колени, Ястреб. И тогда я подумаю. Шахин делает шаг вперёд. Ещё один. Он смотрит только на меня. Губы едва шевелятся, но я читаю по ним: «Не бойся». Он не собирается сдаваться. Я вижу по тому, как напряглись мышцы на его шее – он ждёт момента. Галип держит меня за плечо, пальцы впиваются до боли. Ствол по-прежнему у виска. – Ещё шаг – и она труп, – бросает он. Шахин останавливается. Теперь он смотрит на Галипа. – Ты уже проиграл, – говорит он ровно. – Заткнись! – Галип дёргает меня на себя. Я спотыкаюсь, он удерживает. – Думаешь, я не выстрелю? Шахин чуть склоняет голову, словно рассматривает его внимательнее. – Думаю, ты слишком любишь себя, чтобы умереть сегодня. Пауза. Ветер тянет пыль по пустырю. Где-то хлопает плохо закрытая дверь машины. – Ты не понял, – продолжает Шахин тихо. – Мои люди уже у тебя дома. Рука на моём плече замирает. – Врёшь, – выдыхает Галип, но голос уже не тот. – Камеры во дворе. Сигнализацию отключили три минуты назад. Твоя жена сейчас разговаривает с моим человеком. Очень вежливо разговаривает. – Он делает паузу. – Я не хочу никому вредить. Ты знаешь, это не в моём стиле. Дыхание Галипа становится чаще. Я слышу его прямо над ухом. – Ты блефуешь… – Позвони. Поставь на громкую. Галип не двигается. Только глаза бегают. Он больше не выглядит хозяином положения. И тогда издалека доносится звук. Сначала едва различимый. Потом громче. Сирены. Галип оборачивается. Его люди тоже. Кто-то тихо ругается. Шахин не повышает голос: – Район перекрыт. Снайперы тоже на позициях. Нажмёшь на спуск – проживёшь полсекунды. – Он делает ещё шаг. Медленно. – Отпустишь её – сможешь увидеть семью. Сирены уже совсем близко. С разных сторон. Красно-синие отблески скользят по металлу машин, по лицам, по оружию. – Бросить оружие! – раздаётся усиленный мегафоном голос. Рука Галипа дрожит. – Сделай правильный выбор, – говорит Шахин. Долгая секунда. Давление ствола у виска исчезает. Галип медленно разжимает пальцы. Его рука поднимается, пистолет падает в пыль. Меня резко тянут в сторону. Чьи-то руки – бронежилет, перчатки. Я не чувствую ног. Мир качается. Кто-то укрывает меня пледом, сажает на землю у машины с мигалками. Голоса, рации, щелчки наручников. Галипа кладут лицом в пыль. Его люди рядом, руки за головами. Я смотрю сквозь всё это и ищу только одного человека. Шахина не сразу пускают ко мне. Его останавливают, что-то спрашивают. Он отвечает коротко, сквозь зубы. Потом он рядом. Опускается передо мной на колени. Его руки тёплые, крепкие, осторожные – совсем не такие, как те, что держали меня раньше. – Саша… – Голос хриплый. – Ты цела? Киваю. Меня трясёт так, что зубы стучат. Он выдыхает. Лоб на секунду касается моего лба. И этот страшный час, наконец, заканчивается. В особняке тихо. Шахин ведёт меня за руку. Мы идём не в спальню – в главную гостиную. Хюмейра сидит на диване. Перед ней остывший кофе. Увидев нас, она бледнеет. Чашка звякает о блюдце. Она уже знает. Шахин не кричит. Подводит меня к креслу, усаживает. Сам встаёт напротив тётки. – Сговор с кровным врагом, – говорит он. – Ты предала семью. – Я делала это ради семьи! – Хюмейра вскакивает. – Эта девка погубит нас! Она чужая! Она делает тебя слабым! – Ты отдала ему мою невесту. – Я пыталась тебя спасти! – Ты знала, что он её убьёт. Хюмейра открывает рот – и закрывает. – С утра машина отвезёт тебя в старое поместье, – продолжает Шахин. – Будешь жить там. – Ты не посмеешь. Я твоя тётя. Я воспитала тебя. – Ты умерла для этого дома. Попытаешься вернуться в Мардин – я забуду, что мы одной крови. Хюмейра медленно оседает на диван. Мы выходим на террасу. Воздух поздней осени свежий, с привкусом близких холодов. Город зажигает огни. Золотые россыпи отражаются в окнах старых каменных домов по склону горы. Пахнет дымом очагов и сухой травой. Где-то внизу, в узких улочках, слышны голоса. Женщина зовёт ребёнка домой. Скрипит старая дверь. Муэдзин начинает петь, призывая к вечерней молитве. Его голос плывёт над крышами, над минаретами, над древними камнями – и растворяется в темнеющем небе. Мардин был моей клеткой. Теперь он мой дом. Шахин стоит рядом. Молчит. Смотрит на город. Потом поворачивается. – Скажи мне, – говорит он тихо. – Ты останешься со мной? Его руки ложатся мне на плечи. Осторожно, почти невесомо – будто он боится, что я исчезну. Потом он притягивает меня ближе. Я утыкаюсь лбом ему в грудь, слышу, как бьётся его сердце – неровно и громко. Поднимаю голову. Встаю на цыпочки. Касаюсь губами его губ. – Да. Он целует меня – жадно, властно. Ветер путается в наших волосах. Город дышит. Его камни помнят кровь и слёзы. Но сегодня запомнят нас. Ястреб нашёл своё небо. А я – свою землю.