24

На титульном листе рядом с едва читавшимся названием на латыни ручкой было написано «Элеонор Грант».

— А кто это — Элеонор Грант?

— Моя мать, — прозвучало бесцветно. — Бери, книга твоя.

Мы с ним уставились друг на друга в совершенной растерянности. Ни он никогда не делал таких подарков, ни я не принимала.

— Спасибо, это… неожиданно, — заикалась я. — Но… ты же не отказываешься сам мне помогать?

Черты его лица расслабились, и Сезар улыбнулся уголками рта:

— Нет.

— И начать наверняка хочешь с состава чая, которым меня вчера вырубил, — прищурилась я.

— Тебе надо было поспать, — усмехнулся он довольно. — Голодна?

— Как всегда, — проследила взглядом, как он направился к печке, и спрыгнула со стола. — А ты спал?

— Немного. Кофе или чай?

— Кофе, — уселась я за стол. — Ты решил не спать со мной?

Он медленно вытащил пакетик с молотыми зернами, поставил на стол, будто собираясь с силами.

— Мне сложно сожалеть о том, что я с тобой сделал.

— А надо?

Сезар обернулся. Взгляд его изменился до неузнаваемости, и у меня мороз прошел коже. Но я сцепила зубы и расправила спину, медленно выдыхая.

— Ты права — мы с тобой между двух зол. — Он прикрыл глаза и отвернулся. — Между твоей и моей смертью. Я не хотел сдыхать, используя тебя.

— Не драматизируй. Я выжила благодаря тебе, — медленно поднялась и направилась к нему, будто боясь спугнуть. — Как бы я ни относилась к отцу, я не хотела бы видеть его на месте вчерашнего мужчины. Поэтому перестань, пожалуйста. И не надо меня защищать — я не маленькая.

— Я не могу тебя не защищать, — проследил он за моим приближением, полуобернувшись.

— Хорошо, защищай, — пожала плечами, упираясь бедром в столешницу. — Но не решай за меня. Слишком многие этим занимаются.

— А что я решил за тебя?

— Ты решил, что будешь поить меня своим чайком, чтобы срубать на лету. Может, и себе наливал? Помогает? — И я захлопала ресницами, изображая невинный взгляд.

Сезар медленно растянул губы в соблазнительной и одновременно пугающей усмешке и сделал разделявший нас шаг.

— Не очень, — притянул к себе за шею. — Я полночи дрова рубил на заднем дворе.

Мне нравилось, как наливается голодом его взгляд, как темнеют синие глаза, прикрытые светлыми ресницами, как дышит все чаще, почти касаясь своими губами моих. А еще нравилась его сила — физическая и внутренняя. Конечно, я буду к нему тянуться, с таким не упадешь — не даст. Поэтому то, что он себе придумал — эту акцию благородного сепаратизма, позабавило. Сезар, похоже, не в курсе, что он — мужчина мечты.

— И что тебе помешало перестать спрашивать, как обещал? — смотрела на него, задрав голову. — Жалость?

— Дана… — сжимал он пальцы в моих волосах.

— Ты решил себя угробить, да? — Я не знаю как. Но я смотрела в его глаза и будто читала там все его мысли. И ему это не нравилось. — Скажи, Медведь, а тебя кто пожалеет?

И я сама привстала на носочки и коснулась его губ своими. Видела, как он прикрыл глаза, чувствовала, как ни черта не убедила, потому что, к сожалению, этот мужик сделан из высококачественного сплава — так просто не растопить. Но мне уж точно нечего терять.

— В этом месте ты должен превратиться в принца, — прошептала, касаясь его губ.

— Моя сказка — страшная, Дана. Я не хочу тебя в нее втягивать… — Смотрел таким взглядом, что втянуться хотелось очертя голову.

— Но ты же еще здесь! — возмутилась я упрямству косолапого, пихнув его кулаком в грудь. — В крайнем случае я просто пробегусь еще раз по твоему лесу с криком, и ты вернешься опять.

Сезар усмехнулся и коснулся моего лба своим, прикрыв глаза.

— Может сработать, — прошептал.

— Конечно, сработает, — выдавила, еле сглатывая ком в горле. — Прекрати киснуть. Расслабься.

Он резко втянул воздух, отстраняясь:

— Хорошая идея. С этого и начнем. Но сначала завтрак.

* * *

Мы не могли просто быть рядом и не высекать искр. И мне это нравилось. Нравилось, каким становится утро, когда она рядом — сидит на соседнем стуле и обжигает пальцы о панкейки, а потом слизывает с них варенье. Такая маленькая, хрупкая, но умудряется заполнить мой мир так, что он аж потрескивает от наполненности.

— Ты в панкейки тоже что-то подсыпал? — обернулась ко мне Дана. — Не ешь…

— Знаешь, сколько я съел пробных, пока у меня хоть что-то достойное вышло? — поднялся. — Давай доедай, и пойдем.

— Куда?

— Расслабляться, — отвернулся я к раковине, чтобы помыть чашку.

— В смысле?

— Давно не бегали по лесу, говорю. Пойдем, пройдемся. Покажу кое-какие травки…

— План хороший, — настороженно прищурилась она, снова пробуя меня читать. — Но, зная тебя, с подвохом.

Знает она меня! Я фыркнул и ушел наверх за одеждой. Во что свою доходягу упаковать только? Обуви нет, в моей будет, как в ластах. Тут я вспомнил, что видел в маминой коробке свои детские кроссовки. Учитывая, что рос я быстро, выглядели они довольно сносно, а зачем их хранила мать, я не думал.

Дане и они оказались великоваты, но на безрыбье и это сойдет.