Глава 30. ОНА

Я влетаю в стеклянные двери ресторана ровно в восемь часов.

Петр Аркадьевич стоит у стойки администратора, словно часовой и поглядывает на часы, висящие на стене.

— Успела, — разочарованно тянет он. — Ладно, марш в гримерку. Сегодня у нас день преображения. Босс сказал сделать из тебя человека.

Следующие десять часов превращаются в изысканный ад. Максим не появляется, но его незримое, тяжелое присутствие ощущается везде — в каждом приказе персонала, в каждом блике зеркал.

— Волосы! — истерично кричит стилист, дергая меня за пряди так, что из глаз сыплются искры. — Босс сказал ему нужен глянец!

— Одежда! — костюмер швыряет в меня платья одно за другим, не давая опомниться. — Нет, это слишком закрытое. Мерить всё! Живее! Босс сказал: “Привлекательность, но не пошлость”.

Я чувствую себя куклой — меня крутят, вертят, колют булавками, заливают лицо лаком до такой степени, что кожа перестает дышать. Мне не дают ни минуты передышки.

— Можно кофе? — прошу я к обеду, едва держась на ногах от голода и головокружения.

— Какой кофе? — рявкает фотограф, настраивая свет. — У нас съемка для афиши через пять минут! Живот втяни! Глаза несчастные сделай! Босс хочет драму, а не сонную муху!

Телефон в сумке разрывается. Я вижу загорающийся экран. Егор (10 пропущенных) . Егор (15 пропущенных) . Егор (20 пропущенных) .

Сообщения сыплются одно за другим, как удары молотка:

«Ты где?»

«Почему не берешь?»

«Ты с ним?»

«Скинь фото, кто рядом. Немедленно».

«Я сейчас приеду и разнесу эту шарагу».

Я украдкой, пока меняют фон, пишу: «Я на съемке, не могу говорить, здесь ад».

В ответ прилетает мгновенно: «Мне плевать. Если через минуту не возьмешь трубку, я захожу внутрь. Я не позволю делать из меня идиота».

Меня накрывает ледяная паника, ведь если Егор ворвется сюда... Если он устроит скандал... Петр доложит Максиму. Максим выпишет штраф или сделает что похуже. Он просто сотрет меня в порошок.

— Перерыв пять минут! — кричит фотограф, меняя объектив.

Я хватаю телефон и выбегаю в коридор, к черному ходу. Трясущимися руками отвечаю на сотый звонок за сегодня:

— Егор, ты с ума сошел?! — шиплю я в трубку. — Я работаю!

— Ты работаешь ртом или чем-то еще? — голос Егора пьяный, злой и тягучий. — Я стою у входа, но храна меня не пускает. Скажи им, что я твой парень!

— Уходи немедленно! Меня уволят!

— А пусть увольняют! Я тебя обеспечу!

— Чем?! — я срываюсь на крик, голос звенит от напряжения. — Чем ты меня обеспечишь, Егор? Долгами? Мне и своих хватает!

Я сбрасываю вызов и прижимаюсь лбом к холодной стене, пытаясь не разрыдаться. Господи, за что? С одной стороны — ледяной тиран, который ломает меня, перекраивает под свой вкус, как кусок глины. С другой — истеричный ревнивец, который тянет меня на дно своей одержимостью..

— Тяжелый разговор, Анна Витальевна?

Тихий, но властный голос заставляет меня вздрогнуть всем телом и я резко оборачиваюсь, едва не выронив телефон.

В конце коридора стоит Максим. Он выглядит безупречно, как и всегда. Темно-синий костюм, белая рубашка, холодное спокойствие. Но в том, как он стоит — чуть наклонив голову, прищурившись, — я чувствую напряжение. Он не просто проходил мимо, а наблюдал.

Он медленно подходит ко мне и я инстинктивно вжимаюсь лопатками в стену, пряча телефон за спину, словно школьница. Сейчас он начнет орать за то, что я не на площадке.

Он молча останавливается совсем близко, но не вторгается в мое пространство грубо, как обычно. Его взгляд скользит по моему лицу, по новому макияжу, но задерживается не на шикарном платье-футляре, а на моих дрожащих губах и побелевших костяшках пальцев.

— Тебе идет, — ровно произносит он, но голос звучит глуше обычного. — Выглядишь дорого.

— Я не вещь, — огрызаюсь я по привычке, но голос срывается. — И у меня есть личная жизнь. Мой... мой парень ждет меня.

Максим хмурится. В его глазах на секунду мелькает что-то похожее на... беспокойство? Или брезгливость?

— Твой парень? — переспрашивает он, и в голосе звенит сталь. — Тот, который сейчас кидается на ворота и пытается выломать секцию забора?

— Он... он просто волнуется. Он эмоциональный. — я холодею от слов Беркутова.

— Эмоциональный? — Максим делает шаг ко мне, и теперь его лицо оказывается на уровне моего. — Аня, послушай меня. Я видел записи с камер — у него стеклянные глаза. Он орет на охрану матом, бьет ногами по металлу и не реагирует на слова. Это больше похоже не на простые эмоции, а на истерику.

— Ты его не знаешь!

— Я знаю этот тип людей, — жестко обрывает он. — Они компенсируют свою несостоятельность агрессией. Сегодня он ломится в закрытые двери «от любви», а завтра ударит тебя, потому что ему покажется, что ты не так посмотрела на официанта.

Меня словно бьет током, а щека вдруг начинает гореть фантомной болью.

«Прости, малышка, я не хотел! Я просто не сдержался, я так тебя люблю, я приревновал...»

— Он никогда меня не ударит! — выдыхаю я, но внутри всё сжимается, потому что я вспоминаю пощечину, полученную месяцем ранее, и то, как Егор сжимал мое запястье сегодня утром. Перед глазами встает его пустой стеклянный взгляд — первое что я увидела, открыв глаза сегодня утром.

Максим видит этот страх — он считывает его мгновенно. Его взгляд смягчается, но лишь на долю секунды. Он поднимает руку, и я дергаюсь, ожидая удара или захвата, но он лишь опирается ладонью о стену рядом с моей головой.

— Ты боишься его, — утвердительно произносит мужчина в сантиметрах от меня. — Я вижу, как у тебя трясутся руки. Ты боишься, что он устроит сцену. Боишься его реакции. Разве это любовь, Аня? Жить в ожидании взрыва?

— Уходи, — шепчу я, отводя глаза. — Это не твое дело.

— Мое, — отрезает он. — Ты мой проект, моя инвестиция, и я не позволю какому-то психопату расшатывать тебе нервы перед выступлением. Он думает, что спасает тебя? Метит территорию? — Беркутов усмехается. — Пусть остынет. Я дал распоряжение охране не трогать его, пока он за периметром. Но если он сделает хоть шаг внутрь... если он хоть пальцем к тебе прикоснется в таком состоянии... я его закрою. Я даю тебе слово, Аня.

Я поднимаю на него глаза и вижу уверенность и решительность, которая только подкрепляет его слова.

— Почему тебе не всё равно? Я же просто «вещь за пять миллионов». — тихо шепчу.

Мужчина молчит мгновение, разглядывая мои губы, как будто ищет правильные слова.

— Потому что вещи не дрожат от страха, когда им звонит «любимый», — глухо отвечает он. — И потому что эта территория... эта чертова территория уже занята.

Он резко отстраняется, словно сказал слишком много и в это же мгновение маска холодного босса возвращается на место.

— У тебя еще два часа съемки. Приведи себя в порядок, у тебя тушь потекла. И скажи своему «Ромео», чтобы уезжал. Я не люблю, когда под моими окнами устраивают цирк.

Он разворачивается и уверенными шагами идет прочь.

— И, Аня? — он останавливается на повороте, не оборачиваясь. — Пионы, которые он привез... они уже завяли. Я распорядился выбросить их, а в гримерке стоят розы. Они живут дольше, как и моя память.

С последними словами он скрывается за углом, оставив меня одну, переваривать весь хаос, который творится вокруг меня.

Я сползаю по стене, закрывая лицо руками. Максим прав. Господи, как же страшно признавать, но этот циничный тиран прав. Я боюсь Егора и его безумной “заботы”, которая все больше походит на одержимость.

Рядом с Беркутовым я чувствую страх, ощущаю себя загнанной жертвой, но еще я чувствую...огромную, сокрушительную силу. А рядом с Егором я начинаю чувствовать только липкую паутину безумия.