Глава 22

На седьмой день пути я уже не могла смотреть на вяленое мясо. Даже любимые прежде финики ела без удовольствия. Скучала по горячей пище, лепешкам и сладостям, по свежим фруктам. За непродолжительное время я изменилась сильнее, чем за несколько прошедших лет. Научилась ценить многое из того, что прежде принимала как данность: вкусные блюда, которые готовили люди, чьих имен я не знала, чистоту, каждую каплю воды.

– Как хочется плова! – вздохнула, глядя на звезды. – Или лепешек с сыром и зеленью.

– Завтра остановимся у колодца, наберем воды, напоим верблюдов. Поблизости можно найти сухие ветки для костра и камни для печи, – произнесла Руфия. Она обошла лагерь, как делала это каждый вечер, и вернулась к своему шатру. – Приготовишь что-нибудь?

– Я?

– Ты. Отдых и горячая пища нам всем не помешают. Если боишься, что не справишься, не переживай. Мы с Юминой поможем.

– Скорее я помогу, если позволишь, тетя. Я, – стыдно было признаться, – не умею готовить. Меня никто не учил этому.

– Твоя мать, тетки, бабушки, старшие сестры? Кто-то из женщин должен был рассказать тебе, как замешивать тесто, резать мясо, сколько специй класть.

– Нет, – покачала головой, чувствуя себя еще более одинокой, чем прежде. – Мама умерла, дав мне жизнь. Меня учили шить и вышивать, танцевать. Я разбираюсь в драгоценных камнях, знаю, как доставить удовольствие мужчине, но…

– Кто же ты, Асия? Я никогда не спрашивала прежде. Думала, Зафар решил взять с собой красивую девушку, но и в этом ошиблась.

– Я – дочь Рахима ибн Расула аль-Мерхана, бывшего наместника Рудрабада.

– Но ты сказала, что сама впустила в город… – Руфия недоговорила, прикрыла рот ладонью. – О, духи пустыни! Асия, что же ты молчала?

– Что изменили бы мои слова, тетя? Мой отец мертв. В Рудрабаде мне нет места. Жалеть меня не нужно, но и осуждать не смей. Так, как я сама себя наказала, никто уже не накажет.

– Теперь я понимаю, что гнетет тебя, Асия, – произнесла караван-джаным, села рядом, обняла меня, как обнимала свою дочь. – Не жалей о том, чего нельзя изменить. Если всюду носить с собой груз прошлого, прежние обиды и горести, то не найдется места для радости. Ты же не смеешься над одной и той же шуткой несколько дней?

– Нет.

– Так почему плачешь из-за одной и той же печали? Не терзайся. Я не знаю, как сложится твоя судьба, Асия, что ждет тебя впереди. Не мне давать тебе советы. Об одном прошу, как просила когда-то Зафара: живи.

– Тетя, я, словно сломанная ветка, чахну под солнцем.

– И ветка может прижиться и превратиться в дерево, если для нее найдется немного почвы и воды. Ты еще так молода…

Руфия поцеловала меня в макушку и мягко оттолкнула. Я нехотя отпустила ее и вошла в шатер. Долго ворочалась не в силах уснуть, все думала над словами мудрой женщины. Может быть, и правда еще не все потеряно?

***

Я всматривалась в линию горизонта, все ждала, когда увижу колодец. Так хотелось напиться свежей воды, смыть с себя дорожную пыль, отдохнуть. Лишь к полудню мы достигли нужного места.

Караван остановился, но люди и животные не спешили утолить жажду. Сначала один из мужчин обошел колодец по кругу, заглянул внутрь, что-то негромко сказал Руфие и только после этого воины и караванщики спешились.

Колодец оказался так широк, что трое мужчин, взявшись за руки, вряд ли сумели бы обхватить его. Рядом лежало корыто, наполовину утопленное в песок. Колючие кустарники жались к камням, что стеной возвышались неподалеку.

Абу столкнул кожаное ведро, укрепленное на перекладине. Выждал какое-то время и принялся тянуть его обратно. Тогда-то люди устремились к нему, но подходили по одному, зачерпывали воду и тут же уступали место другим. Другой парень наполнял водой корыто. Благо размеры колодца позволяли разместиться и трем людям, и ни один не мешал бы другому.

Если люди пили жадно, но понемногу, то один верблюд, не торопясь, на моих глазах выпил несколько ведер воды и тянул морду за добавкой.

– Рум, вечно тебе мало! – произнес кто-то из мужчин. Остальные поддержали его дружным смехом.

Юмина пообещала принести нам с матерью воды и осталась близ колодца. С тем, что она стремилась все свободное время проводить рядом с Абу, кажется, смирилась даже Руфия. Она лишь бросила короткое “не задерживайся” и позвала меня с собой. Мы взяли чистую одежду, полотенца, мыло, ковш и отправились к камням.

Бесформенная груда песчаника и гранита напоминала мне разрушенную стену крепости, но никаких признаков жизни или намеков на то, что люди обитали здесь в прошлом, я не нашла. Неподалеку, скрытое от посторонних глаз, обнаружилось углубление, наполненное водой.

– Наша купальня, – произнесла Руфия, указав рукой. – Не задерживайся. Мужчины тоже хотят помыться. Нам еще лепешки печь, если не передумала.

Вода, собранная здесь, была не самой свежей, пахла непривычно, но я была благодарна самой возможности искупаться. Радовалась вещам, на которые в той, прежней жизни не обращала внимания, принимая их как должное.

Не теряя времени даром, мы сбросили с себя одежду. Сели на нагретые солнцем камни. Я щедро нанесла жидкое мыло на мочалку и принялась оттирать многодневную грязь. Расплела и вымыла волосы. Я чувствовала себя так, будто заново родилась. Каждой клеточкой тела ощущала чистоту. На коже ощущался слабый аромат апельсинового масла. От запаха верблюжьей шерсти, которым я, казалось, пропиталась насквозь, не осталось и следа.

В лагерь мы возвращались втроем. Юмина вскоре присоединилась к нам, но принести попить забыла. Руфия лишь покачала головой.

– Ничего, скоро приедем домой.

Слова караван-джаным спугнули ту робкую улыбку, что порой расцветала на губах девушки. Не удержав любопытство в узде, я спросила Юмину о причине плохого настроения.

– А, – махнула она рукой, – мама вечно так. Она-то к отцу едет, потому и торопится, а я… останусь одна.

Губы девушки задрожали, будто она вот-вот расплачется.

– Мала еще о любви думать, – привычно повторила Руфия, обняла дочь за плечи. – Вырастишь, посмотрим, достоин ли тебя Абу. Может, к тому времени в твоем сердце поселится кто-то еще.

– Никогда! – перебила Юмина мать. – Я скорее умру, чем выйду замуж за другого мужчину. Я не Шафия. Если нужно, всю жизнь буду его ждать.

– Пока не состаришься.

– Мама!

Несмотря на внешнюю строгость, Руфия вряд ли стала бы неволить дочь. Переживала за нее, как всякая мать, направляла и подсказывала, но не навязывала свое мнение. Юмина, хоть и дулась, объятий матери не избегала.

Глядя на них, я снова почувствовала тоску по матери, которую не знала, и тете, заменившей мне ее. Вдруг осознала, насколько хочу жить: танцевать, есть вкусную пищу, слушать легенды далеких земель, путешествовать, открывая новые горизонты. Мудрецы говорят, что жажда жизни – самое сильное желание, которое испытывает любое существо. Человек сумеет приспособиться к самым суровым условиям, даже в мелочах найти повод для радости. Я убедилась в правоте их слов, когда мы вернулись в лагерь. Здесь все только и говорили, что о горячей пище. Даже привыкшие к трудностям караванщики и воины соскучились по ней.

Они не сидели сложа руки. Оказалось, что трое человек отправились в деревню, которая, располагалась в нескольких песах от колодца. Вернулись оттуда с тушей освежеванного барана и корзиной овощей. Пока одни разделывали мясо, другие вырыли глубокую яму в песке. Обложили ее камнями, а дно – пальмовыми листьями. Сверху поместили вымытые Юминой овощи. Над ними в стены ямы вставили металлические пруты так, что получилась решетка. На нее уложили мясо, щедро посыпанное специями и солью. Ни того, ни другого Руфия не жалела. Наконец, всю эту конструкцию прикрыли еще несколькими широкими длинными камнями и листьями. Засыпали песком, обложили ветками и развели костер.

– Джаным, ты откусишь себе пальцы, когда попробуешь это мясо, – мечтательно произнес Абу. – Нет ничего вкуснее баранины тетушки Руфии.

Обращался вроде бы ко мне, но смотрел только на Юмину. Мне вспомнилась старая песня, которую иногда пели женщины в гареме:

Сладок инжир, но еще слаще губы любимой,

Нежен персик, но еще нежнее кожа любимой.

Руки ее – виноградные лозы.

И не выбраться мне из этого сладкого плена, не сбежать.

Вслух произнести эти слова не решилась. Не хватало еще смутить Юмину или вызвать насмешки. Я слышала, как неуважительно, порой даже грубо говорили стражники моего отца о женщинах. Хотя Руфия уверяла меня в том, что никто из мужчин в караване не позволит себе лишнего, я не хотела рисковать.

Все мы, мужчины и женщины, совсем юные и умудренные опытом, расселись вокруг костра. Вели негромкие беседы, делились мыслями и планами, вспоминали прошлое. Я жадно слушала порой совершенно сказочные истории и впервые за долгое время не чувствовала себя одинокой.