Глава 5

Три дня Ария готовилась. Не просто ждала, сжавшись в комок, как побитый зверек в углу роскошной клетки. Нет. Она готовилась, как полководец перед последним, самоубийственным, но великим сражением. Три дня она примеряла новую тактику — не покорность, не слезы, не глухое сопротивление, от которого у нее самой уже ныли кости. Она примеряла это новое состояние, как примеряют платья из тяжелого, ядовито-алого шелка: перед высоким, в полный рост, зеркалом в золоченой раме, критически, безжалостно, до рези в глазах от собственного отражения.

Покорность? Работала отвратительно. Стоило ей опустить голову и разжать пальцы, как он все равно брал свое — с той спокойной, всепоглощающей уверенностью океана, накатывающего на песок. Сопротивление? Он ломал его с особенным, ледяным наслаждением, превращая каждую ее попытку вырваться в акт чудовищной, извращенной близости. Слезы? О, слезы были худшим из оружия. Он не верил им. Точнее, он верил, но в его алых глазах читалось не сочувствие, а голод. Он хотел видеть их снова и снова, ловить языком соленые капли на ее скулах, превращая ее боль в свою трапезу.

Оставалось одно — единственный путь к свободе через огонь.

Стать настолько невыносимой, настолько ядовитой и колючей, чтобы сама идея держать ее рядом вызывала у него изжогу. Чтобы он сам, своими руками, вышвырнул ее за ворота этого проклятого черного дворца, посчитав слишком дорогой обузой, слишком громкой игрушкой.

Ария улыбнулась своему отражению в темном, почти зеркальном стекле окна, за которым сгущались вечные сумерки. Улыбка вышла хищной — с прищуром, с нервно вздернутой верхней губой, обнажающей край зубов. Такой же, как у него. Она не знала, когда это началось. Может быть, магия, что связывала их лодыжки невидимой, но осязаемой цепью, передавала не только всплески эмоций, не только волны жара, но и привычки, мимику, эту опасную грацию хищника перед прыжком. Она переняла его кривую усмешку, как заразу.

— Сегодня, — сказала она своему отражению, и голос ее прозвучал глухо, но твердо, как удар клинка о камень. — Сегодня я доведу его до бешенства. Я заставлю его пожалеть о том дне, когда он решил, что может запереть в своем замке живой огонь и не обжечься.

Мира, служанка с глазами испуганной лани, помогала ей одеваться. Ее тонкие, прохладные пальцы дрожали, затягивая тугую шнуровку на спине. Ария заметила в отражении, как девушка то и дело вскидывает на нее взгляд, полный суеверного ужаса и искренней тревоги. Она чувствовала, что воздух в комнате наэлектризован, что ее госпожа сегодня не просто капризничает, а идет на эшафот с высоко поднятой головой.

— Госпожа, — голос Миры сорвался на шепот, когда она завязала последний узел, слишком тугой, будто пыталась удержать Арию от беды хотя бы шнуровкой. — Вы сегодня… другая. В вас словно бес вселился.

— Хорошая другая или плохая? — Ария медленно повернулась, рассматривая себя в зеркале с холодным интересом оценщика.

Платье было не просто вызывающим — оно было объявлением войны. Тёмно-красный, почти черный в тенях, шелк струился по телу, как венозная кровь. Декольте было таким глубоким, что граничило с неприличием даже для куртизанки, не то что для девушки, которую привезли во дворец с единственной, скотской целью — рожать наследника. Ткань облегала каждый изгиб, каждое движение бедер отзывалось волной переливов. Спина была обнажена до самых ямочек над ягодицами — дерзкая, беззащитная, манящая полоса кожи, которую хотелось то ли поцеловать, то ли расцарапать.

Ария выбрала этот наряд специально, отбросив в сторону десятки скромных, «правильных» платьев.

— Вы красивая, госпожа, — Мира опустила глаза в пол, не в силах выдержать этот обжигающий блеск. — Очень красивая. Так красиво, что страшно. Но… его величество может рассердиться. Очень сильно рассердиться.

— Надеюсь, — Ария резким движением распустила волосы, и тяжелая темная волна упала на плечи и голую спину, щекоча кожу и добавляя образу дикой, необузданной женственности. — Мира, милая, именно на это я и рассчитываю. Я хочу, чтобы он лопнул от злости, как перезрелый плод.

Тронный зал встретил ее гулом голосов и запахом сотен свечей, смешанным с ароматом дорогого ладана и металлическим привкусом страха. Сегодня был особый день — Даркейн принимал послов из соседнего королевства, людей надменных и богатых, привыкших к тому, что перед ними заискивают. Зал был полон до отказа: придворные в шелках и бархате стояли вдоль стен, словно раскрашенные статуи, стражники в черненой броне замерли с каменными лицами, а иностранные гости с любопытством вертели головами, оценивая роскошь мрачного двора.

Ария вошла, и гул стих. Сначала на мгновение, потом волна шепота прокатилась от дверей к трону, словно рябь по воде.

Она шла медленно. Не шла — плыла. Покачивание ее бедер было преувеличенным, почти карикатурным, если бы не та естественная грация, с которой она это делала. Каждый шаг был рассчитан, каждое движение отзывалось волной в тяжелом шелке. Она чувствовала взгляды — мужские, жадные, скользящие по открытой спине, как липкие пальцы; женские, завистливые и осуждающие, прожигающие дыры в ее платье; нейтральные, оценивающие, подсчитывающие, сколько карат потянул бы этот вызов.

Ей было плевать. Все ее существо было настроено на одну-единственную цель, на одну фигуру в центре этого муравейника.

Даркейн сидел на троне из черного, будто застывшего в агонии дерева. Он был воплощением тьмы, что пожирает свет. Величественный, опасный, с алыми глазами, которые в полумраке зала горели, как два уголька из преисподней. Когда он увидел ее, эти глаза сузились. В них промелькнула сложная гамма: сначала искра искреннего, почти человеческого удивления, затем волна острого, колючего недовольства, а затем — что-то темное, глубокое, похожее на предвкушение охотника, который вдруг увидел, что лань сама идет в капкан, гордо задрав голову.

Она не поклонилась. Не присела в реверансе. Она даже не замедлила шаг, пока не дошла до самого подножия трона, туда, где черный мрамор ступеней встречался с алым ковром. Там она остановилась, скрестила руки на груди — жест, подчеркнувший линию декольте — и посмотрела на него снизу вверх с вызовом, от которого у любого другого смертного кровь застыла бы в жилах.

Тишина в зале стала звенящей, абсолютной. Слышно было, как потрескивают фитили свечей.

— Ваше величество, — произнесла она, и голос ее, звонкий и ясный, разнесся под высокими сводами, ударяясь о каждую колонну. — Какая честь лицезреть вас в таком… прекрасном расположении духа.

Придворные зашептались, как потревоженный улей. Послы переглянулись с плохо скрываемым изумлением и страхом. Никто — никто — в этом королевстве не обращался к Темному Королю с такой фамильярностью. С такой дерзкой, почти ленивой интонацией, под которой скрывалась издевка. Никто не смотрел на него так — сверху вниз, хотя она стояла на три ступени ниже. Ее взгляд был взглядом равного, даже превосходящего.

Даркейн медленно поднялся с трона. Это движение было похоже на пробуждение вулкана — плавное, но полное сдерживаемой, чудовищной мощи.

— Ты забыла, где находишься, — сказал он, и в его голосе зазвучал металл, тот самый скрежет, от которого у самых храбрых воинов подкашивались ноги.

— О, нет, что вы, — Ария улыбнулась, и улыбка ее была сладкой, как патока, в которой растворили цианид. — Я помню все в мельчайших подробностях. Я нахожусь в том самом зале, где меня, словно уличную девку, раздели догола перед всеми этими любезными господами. Трудно, знаете ли, забыть такое унижение, ваше величество. Память у меня отменная, как и мое зрение. Я вижу каждое лицо, которое тогда пялилось на мою грудь.

По залу прокатился коллективный вздох ужаса, смешанный с возбуждением. Кто-то ахнул, прижав ладонь ко рту. Кто-то из придворных попятился назад, инстинктивно ища укрытия от неизбежного взрыва магии. Слова Арии были не просто дерзостью — это было публичное вскрытие гнойника, о котором все знали, но молчали.

Даркейн сошел с трона. Медленно, плавно, как хищник, приближающийся к жертве, которая осмелилась показать зубы. Его магия, до этого мирно дремавшая, заклубилась вокруг него черным, осязаемым дымом. Пламя сотен свечей в зале дрогнуло и замигало, готовое разом погаснуть, погрузив всех в кромешную тьму, где живет только он.

Он остановился в шаге от нее. Она чувствовала жар, исходящий от его тела, запах сандала, кожи и чего-то морозного, как зимняя ночь.

— Ты хочешь, чтобы я наказал тебя при всех? — спросил он. Голос был тихим, почти интимным, но в нем звенела угроза, способная расколоть скалы.

— Хочу, — честно, с вызовом бросила Ария, глядя ему прямо в пылающие глаза. — Я хочу, чтобы ты выгнал меня. Хочу, чтобы ты понял наконец, что я — бракованный товар. Что я не подхожу для твоих высоких целей. Что я слишком дерзкая, слишком несговорчивая, слишком громкая, слишком…

— Идеальная, — закончил он за нее.

Это слово ударило ее, как пощечина. Она ожидала чего угодно: гнева, боли, магии, ломающей кости. Но не этого. Его губы изогнулись в усмешке, и в алых глазах заплясали искры того самого, непонятного, темного веселья.

Прежде чем ее мозг успел осознать смысл сказанного, прежде чем она успела сделать вдох для новой колкости, он схватил ее за запястье. Не грубо, но с силой, которой невозможно сопротивляться. Железная хватка, но пальцы не сжимают до синяков — держат, как держат редкую, бесценную, но слишком резвую птицу.

— Что ты делаешь⁈ — прошипела она, пытаясь вырвать руку, но он уже тащил ее вверх по ступеням к трону.

— Наказываю, — ответил он коротко и безэмоционально, словно речь шла о подписании скучного указа.

Он опустился на трон с той естественной властностью, с какой садится само время. И одним плавным, неумолимым движением утянул ее к себе на колени.

Мир на мгновение перевернулся. Ария оказалась у него на бедрах, спиной к его широкой, каменно-твердой груди, лицом к залу. Платье, это проклятое узкое платье, с тихим, неприличным шорохом задралось, открывая колени и край бедра. Она дернулась, как от удара током, но его левая рука легла на талию, придавливая к нему. Не больно, нет. Крепко, надежно, не отпуская.

— Сиди смирно, — прошептал он ей в самое ухо. Его горячее дыхание обожгло чувствительную кожу шеи, и по ее позвоночнику, вопреки всему, пробежала стайка острых мурашек. — И не вздумай краснеть. Ты сама этого хотела. Ты хотела шоу. Смотри, зрители в восторге.

— Я хотела, чтобы ты выгнал меня, — прошипела Ария в ответ, вцепившись ногтями в черные, отполированные подлокотники трона так, что побелели костяшки. Она пыталась сохранить лицо, но перед ней был полный зал людей. Все они, как завороженные, смотрели на нее. На то, как она сидит у него на коленях. Как его рука по-хозяйски лежит на ее бедре. На то, как ее щеки, помимо воли, начинает заливать предательский, горячий румянец. Она сидела, как королевская шлюха, выставленная на всеобщее обозрение.

— А я хочу, чтобы ты поняла кое-что, — его правая рука скользнула под подол платья. Медленно, неотвратимо. Горячая, сухая ладонь легла на ее обнаженное бедро, и мышцы под его пальцами мгновенно напряглись до каменной твердости. — Твои игры не работают. Они забавляют меня. Ты думала, что провокация и дерзость заставят меня отказаться от тебя? Глупая, маленькая девочка. Провокация только разжигает аппетит. Делает блюдо острее, желаннее.

Ария замерла, перестав дышать, когда его пальцы двинулись выше. От внешней стороны бедра — к внутренней, туда, где кожа была особенно тонкой, нежной, чувствительной к каждому прикосновению.

— Не смей, — выдохнула она одними губами, глядя прямо перед собой остекленевшими глазами. — Здесь люди. Послы. Они смотрят.

— Люди, которые смотрят на тебя, — согласился он с ледяным спокойствием, и его пальцы коснулись ее промежности через тончайший, почти невесомый шелк нижнего белья. Ария вздрогнула всем телом. — Которые видят, как алеют твои щеки. Как подрагивают твои ресницы. Которые догадываются, что происходит под этим вызывающим платьем. Они гадают, что именно я делаю с тобой. И это сводит их с ума.

Ария до крови закусила губу. Его пальцы дразнили. Они не проникали внутрь, нет — это было бы слишком просто. Они скользили по шелку туда-обратно, туда-обратно. Медленно, мучительно, соблазнительно. Он очерчивал контуры ее плоти, припухшей и ставшей вдруг невероятно чувствительной. Каждое движение его подушечек пальцев отдавалось электрическим разрядом куда-то в низ живота, заставляя внутренние мышцы сжиматься в томительной пустоте.

— Ты хотела внимания, — прошептал он, и его низкий, вибрирующий голос проникал, казалось, под кожу, резонируя с биением ее сердца. — Ты хотела быть в центре. Получи.

Одним неуловимым движением он отодвинул влажную ткань в сторону и коснулся ее пальцем — голым, обжигающе горячим, без всяких преград.

Ария судорожно вздохнула и замерла, чувствуя, как ее предательское тело откликается на этот зов против воли, против разума, против всей ее ненависти. Кровь прилила к щекам так, что они запылали; грудь под глубоким декольте заходила ходуном от частого, рваного дыхания; живот напрягся, а там, внизу, где его палец выписывал медленные, сводящие с ума круги, все сжалось в тугой узел предвкушения.

— Перестань, — выдохнула она. Она хотела, чтобы это прозвучало как приказ. Получилось как мольба.

— Нет, — он улыбнулся. Она не видела его лица, но чувствовала это движение губ у своего виска, эту насмешливую, жестокую улыбку собственника. — Ты хотела играть. Мы играем. Только правила здесь устанавливаю я. А ты сидишь, улыбаешься и получаешь удовольствие.

В зале продолжался прием. Жизнь не остановилась. Посол что-то монотонно вещал о северных торговых путях, о пошлинах на зерно. Ария не слышала ни слова. Звуки доносились до нее, как сквозь толщу воды — далекий, искаженный гул. Весь мир сузился до одного-единственного ощущения: ритмичного движения его пальца внутри нее. Он проник внутрь — медленно, неумолимо, заполняя собой пустоту, и начал двигаться. Не быстро, не грубо. Ритмично, с безжалостным знанием женского тела, находя те самые точки, те скрытые пружины, прикосновение к которым заставляло ее выгибаться навстречу его ладони.

Она вцепилась в подлокотники трона с такой силой, что ногти царапали черное дерево. Лицо горело — от стыда, от невыносимого, животного желания, от унижения. Все эти люди смотрели на нее и не видели, что творится под платьем. Они видели только бледную девушку на коленях у Темного Короля — наконец-то покорную, смирившуюся, побежденную его волей. Трофей.

Ни одна живая душа в этом зале не знала, что внутри нее бушует война. Что она из последних сил борется с собой, чтобы не застонать в голос. Никто не знал, что его пальцы, двигающиеся внутри ее сжимающейся, горячей плоти, заставляют забыть, где она находится, кто она и зачем сюда пришла. Никто не знал, что она на грани — на самом тонком, звенящем волоске от того, чтобы потерять контроль и рассыпаться на осколки прямо здесь, на глазах у иностранной делегации.

— Тебе нравится, — прошептал он. В его голосе не было вопроса, только удовлетворение ученого, подтвердившего гипотезу. — Тебе нравится, что они смотрят. Что ты — центр их вселенной в этот момент. Что они не знают наверняка, но догадываются, представляют себе то же, что делаю я. Тебе нравится быть моей, и чтобы все это видели.

— Нет, — выдохнула Ария, мотнув головой. Но в тот же миг ее бедра предательски, едва заметно, двинулись навстречу его руке, и он это почувствовал. Усмехнулся.

— Лжешь, — он добавил второй палец, растягивая ее, заполняя до предела, и Ария снова закусила губу, чувствуя на языке соленый, металлический вкус крови. — Ты влажная. Ты горячая и тугая. Ты готова. Ты хочешь, чтобы я взял тебя прямо здесь, на этом троне, при всех этих напыщенных ничтожествах.

— Нет… — прошептала она, но это было жалкое, беспомощное отрицание, в которое она сама не верила.

— Да, — он ускорил темп. Его пальцы двигались быстрее, глубже, и большой палец нашел ту самую, самую чувствительную точку снаружи, надавив на нее с безжалостной точностью. Ария почувствовала, как внутри нее, в самом низу живота, затягивается тугой, горячий узел. Тот самый, который она научилась распознавать за эти дни. Узел, который означал только одно: еще несколько движений — и ее выгнет дугой, сорвет в бездну удовольствия, и ей будет плевать, смотрит на нее весь мир или только он один.

— Не здесь, — попросила она. На этот раз в ее голосе звучало неподдельное отчаяние. — Пожалуйста, Даркейн, не здесь.

— Пожалуйста? — его пальцы замерли. Полностью. Внутри все сжалось от чудовищного, почти болезненного разочарования. Ария чуть не закричала от пустоты, от того, что ее оставили на самом краю. — Ты просишь меня?

— Пожалуйста, — повторила она, готовая на все, на любые условия, лишь бы он не останавливался. Лишь бы довел это до конца. Лишь бы не оставил ее в этом подвешенном состоянии, как в прошлый раз, когда она полночи металась по постели, сгорая от неутоленного жара.

— Хорошо, — он медленно убрал руку. Ария почувствовала, как ее покидает его тепло, как внутри нее образуется зияющая, ноющая пустота, превращающаяся в тупую боль. — Но не здесь. Здесь ты будешь сидеть и улыбаться, как будто слушаешь о ценах на пшеницу. А вечером — вечером ты придешь ко мне сама. На своих ногах. По своей воле. И мы закончим то, что начали.

Он аккуратно поправил подол ее платья, одернул шелк, закрывая то, что было так бесстыдно открыто. Ария сидела на его коленях, тяжело дыша, чувствуя, как кровь стучит в висках, а между ног все пульсирует, горит и требует продолжения.

— Ты чудовище, — прошептала она, не разжимая губ, не глядя на него.

— Я уже слышал, — ответил он равнодушно. Его ладонь снова легла на ее бедро, но теперь просто лежала, тяжелая, горячая, напоминая о себе каждым миллиметром соприкосновения.

Остаток приема длился вечность. Нет, две вечности.

Ария сидела на коленях у короля, как живой манекен. Она растягивала губы в улыбке, кивала послам в такт их речам, делала вид, что слушает о проблемах судоходства. А внутри нее все горело. Пульсировало. Требовало. Ткань белья, все еще влажная, неприятно холодила разгоряченную плоть, напоминая о том, что произошло и о том, что было безжалостно прервано.

Его пальцы на ее бедре не двигались — просто лежали. Но это прикосновение жгло сильнее огня. Она чувствовала каждый изгиб его ладони, тепло его кожи через тонкий шелк. Это было хуже любой пытки — быть так близко и не иметь возможности ни отстраниться, ни придвинуться ближе.

Она ненавидела его. Всей душой, каждой клеточкой своего измученного тела. Ненавидела за то, что он делал с ней. Ненавидела за то, что ее тело, вопреки разуму, откликалось на каждое его движение. Ненавидела за то, что она уже считала минуты до вечера. Что она уже знала: она пойдет. Пойдет, потому что связь будет жечь изнутри, потому что тело будет выть от неудовлетворенности.

Когда прием закончился и последний придворный, пятясь и кланяясь, покинул зал, Ария вскочила с его колен так резко, что едва не упала, запутавшись в подоле. Ноги затекли, не слушались.

— Я ухожу, — бросила она, не оборачиваясь.

— Уходи, — он даже не пошевелился. Откинулся на спинку трона, наблюдая за ней с ленивым интересом сытого кота. — Но помни наш уговор: вечером ты придешь сама.

— Я не приду, — она развернулась и пошла к выходу, чеканя шаг так, что каблучки звонко цокали по мрамору. Она чувствовала его взгляд спиной — он прожигал ее насквозь, скользил по открытой спине, по линии бедер.

— Придешь, — сказал он ей вслед. Его голос настиг ее у самых дверей, тихий, но наполненный абсолютной, непоколебимой уверенностью. — Потому что ты хочешь этого не меньше, чем я. Потому что твое тело помнит каждое мое прикосновение и будет требовать продолжения. Потому что без меня тебе будет больно — физически, из-за магической связи. Ты придешь, Ария. Вопрос только в том, сколько часов ты будешь метаться по комнате, прежде чем признаешь свое поражение. Во сколько ты переступишь порог моей спальни.

Она выбежала из зала, не оглядываясь.

В своих покоях Ария разбила вазу. Дорогую, фарфоровую, с тонкой ручной росписью и золотым ободком. Ту, что стояла на изящном столике у окна. Она схватила ее обеими руками, замахнулась и швырнула в противоположную стену с такой силой, на какую только было способно ее измученное тело. Ваза взорвалась фонтаном белых и золотых осколков, осыпавшихся на пол с мелодичным, прощальным звоном.

— Ненавижу! — закричала она, и голос ее сорвался на хрип. Она рухнула на колени прямо посреди этого блестящего крошева, не чувствуя, как острые края впиваются в кожу. — Ненавижу его! Ненавижу себя! Ненавижу этот проклятый дворец, эту чертову магию и эту гребаную связь!

Слезы текли по щекам — горячие, крупные, злые. Они капали на алый шелк платья, оставляя темные пятна. Она не хотела плакать. Она поклялась себе, что больше не прольет ни слезинки перед ним или из-за него. Но сила, которую она так долго копила, кончилась где-то там, на черном троне, когда его пальцы двигались внутри нее, а она сидела и улыбалась послам, как последняя дура.

Мира вбежала на шум. Она застыла на пороге, прижав ладони к груди, с ужасом глядя на разбитую вазу, на свою госпожу, стоящую на коленях среди осколков, на ее мокрое от слез лицо.

— Госпожа… — начала она, делая шаг вперед.

— Уйди, — голос Арии был глухим и мертвым.

— Но у вас кровь, госпожа! Ваши руки…

— Уйди, Мира! — Ария подняла голову, и в ее покрасневших от слез глазах горел такой огонь отчаяния и ярости, что служанка отшатнулась. — Пожалуйста. Просто оставь меня одну. Умоляю.

Мира ушла, тихо притворив за собой тяжелую дверь.

Ария осталась одна. Она поднесла к лицу ладони и посмотрела на них. Из нескольких мелких порезов сочилась кровь. Алые капли смешивались со слезами и пылью от разбитой вазы, падая на пол, на колени, на подол проклятого красного платья.

Она проиграла.

Не потому, что он был сильнее физически. Не потому, что магия держала ее на привязи. Не потому, что он угрожал расправой ее семье в далеком северном герцогстве.

Она проиграла потому, что хотела этого сама. Всем своим существом.

Она хотела его пальцев на своем теле. Хотела его горячего дыхания у своего уха. Хотела, чтобы он довел ее до самой грани, а потом грубо перешагнул через нее, оставив без сил. Хотела — вопреки жгучей ненависти, вопреки унижению, вопреки всем тем моральным устоям, в которые она свято верила до того, как попала сюда.

— Что ты со мной сделал? — прошептала она, глядя в высокий лепной потолок, на котором плясали тени от свечей. — Кем я стала? Я превращаюсь в животное, которое хочет только одного — быть рядом со своим мучителем.

Ответа не было. Только глухая, ритмичная пульсация чужой магии в крови. Его магии. Она отзывалась на каждую ее эмоцию, как чуткий камертон: страх усиливал желание, стыд разжигал жар внизу живота, а злость превращалась в острую, почти болезненную потребность в его присутствии.

Она чувствовала его даже сейчас, сквозь толщу каменных стен. Он был доволен. Спокоен. Он наслаждался триумфом — ее унижением, ее страстью, вырвавшейся из-под контроля, ее очевидным поражением. И хуже всего было то, что какая-то часть ее — темная, извращенная, ненавистная ей самой — наслаждалась вместе с ним.

Ария поднялась с колен. Медленно, морщась от боли в порезанных ладонях. Отряхнула платье от осколков и пыли. Кровь с ладони она слизала языком — соленую, металлическую, почти сладкую на вкус.

Она подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Красные, опухшие глаза — от слез. Красные, пылающие щеки — от стыда и возбуждения. Красное, вызывающее платье — как свежая кровь, как пламя, как знак ее глупого, самоубийственного бунта.

— Он не победил, — сказала она своему отражению твердо, глядя в собственные зрачки. — Это была лишь битва. Война продолжается. Я не сдамся.

Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, куда она боялась заглядывать, она уже знала правду. Война была проиграна в тот самый миг, когда она впервые почувствовала его прикосновение и не умерла от отвращения. Когда ее тело, помимо воли, раскрылось ему навстречу.

Ария повернулась к двери, за которой коридоры вели в его крыло.

Она не знала, пойдет ли к нему сама, как он приказал. Но она точно знала, что если он придет к ней — она не откажет. Не сможет. И это осознание было страшнее любых цепей. Страшнее любых оков. Страшнее самой смерти.

Вечер наступил быстро. Слишком быстро. Солнце село за черными шпилями дворца, и тьма, густая, как чернила, заполнила каждый угол. Ария стояла у окна, глядя на холодные, безразличные звезды. Тонкая серебряная цепочка на щиколотке холодила кожу, натирала ее, словно постоянно напоминая: «Ты принадлежишь ему. Ты — собственность».

В коридоре за дверью послышались шаги. Тяжелые, уверенные.

Ария замерла, перестав дышать. Ее сердце пропустило удар, а потом забилось с утроенной силой, отдаваясь в висках и внизу живота.

Шаги приблизились. И прошли мимо. Тишина. Он не пришел.

Он ждал. Он выполнял условия своей же жестокой игры. Он ждал, что она, сломленная, мучимая магической связью, придет сама. На своих ногах. По своей воле. Признает свое поражение.

Ария закрыла глаза, чувствуя, как магия в крови пульсирует в такт ее сердцу, превращаясь в зудящую, невыносимую потребность. Желание разгоралось с новой силой, затмевая разум. Ее тело требовало его прикосновений, его голоса, его близости. Оно помнило, как его пальцы двигались внутри, и требовало завершения.

— Нет, — прошептала она в холодную темноту комнаты. Губы пересохли, голос дрожал. — Не сегодня. Я не приползу к тебе на коленях. Не дождешься.

Она отошла от окна, сбросила с себя ненавистное красное платье, оставшись в одной тонкой сорочке. Легла в огромную, пустую и холодную кровать, закуталась в одеяло до подбородка и зажмурилась. Магия ныла внутри, напоминая о пустоте, о незавершенности, о том, что он оставил ее на самом краю и бросил там.

Она не пошла к нему.

Но она не спала всю ночь. Она лежала с открытыми глазами в темноте, чувствуя через связь его дыхание — ровное, спокойное, насмешливое. Он не спал тоже. Он знал, что она страдает. Он знал, что она хочет прийти, хочет до дрожи в коленях. И он ждал. Ждал, когда ее гордость окончательно рассыплется в прах под натиском первобытного голода.

Игра продолжалась.

И Ария начала понимать самую страшную истину, леденящую кровь сильнее любого его заклинания: в этой игре у нее нет ни единого шанса на победу.

Потому что он играл не с ее телом.

Он играл с ее душой. Медленно, сантиметр за сантиметром, вынимая ее из самой себя и заполняя образовавшуюся пустоту собой.