Глава 4

Тишина была не просто отсутствием звука. Она была густой, вязкой, как патока, и тяжелой, как надгробная плита. Ария вынырнула из черного, бездонного колодца беспамятства не потому, что рассвело, и не потому, что ей стало холодно. Она проснулась, захлебываясь собственным бездействием. Диафрагма свело судорогой. Легкие — два сдувшихся, измятых мешка — отказывались расправляться. Воздух, такой простой и доступный всему живому, стал для нее вязкой ртутью.

Она попыталась вдохнуть ртом, и горло издало звук, похожий на скрип несмазанной дверной петли — тонкий, жалобный, переходящий в бульканье. Грудную клетку сдавливал невидимый стальной обруч. Не страх. Страх — это когда сердце колотится о ребра, пытаясь выскочить наружу. Страх кончился прошлой ночью. Он вытек из нее вместе с горячими слезами на ледяной камень пола, когда шаги Даркейна стихли в коридоре, и она осталась лежать в луже собственной крови и его семени. Нет, это было нечто иное — последствие. Расплата тела за пережитый шок.

С губ сорвался не крик, а сиплый, надсадный кашель, разорвавший ватную тишину спальни. Резкий рывок — и она села, схватившись за горло, как утопленница, выброшенная волной на берег. В глазах заплясали огненные искры, стены поплыли, меняя геометрию, словно дворец был не каменным сооружением, а живым организмом, который тоже еще не отошел от ритуалов минувшей ночи.

Кто принес меня сюда?

Мысль была липкой и чужеродной. Ария осмотрелась, моргая, прогоняя туман. Она помнила пол. Холодный, шершавый, с выбоинами на стыке плит, о которые она содрала кожу на лопатках, пока он вдавливал ее в камень. А теперь — перина. Тонкий шелк простыней, невесомый, как паутина, но сейчас он казался наждачной бумагой, сдирающей воспаленную кожу. Кто-то перенес ее сюда. Мира? Хрупкая служанка с вечно испуганными глазами лани? Или молчаливые стражники в черной чешуе доспехов, привыкшие выносить мусор из королевских покоев? А может… он?

Имя ударило под дых. Даркейн. Звук, похожий на удар гонга в пустом склепе. Едва она подумала о нем, как внутри, под самым сердцем, вспыхнул маленький, но яростный костер. Связь. Та самая, которую он впечатал в нее вместе с последним, сокрушительным толчком. Сердце пропустило удар, замерло на долю вечности и понеслось вскачь, разнося по венам не только кровь, но и чужую, темную, пахнущую дымом энергию.

В комнате царило предательски ласковое утро. Солнце, словно насмехаясь над хаосом, творившимся в душе Арии, нахально пробивалось сквозь тяжелые, вытканные золотом и алым портьеры. Пылинки танцевали в широких лучах, похожие на крошечных фей. За высоким стрельчатым окном, за толстым, искажающим реальность стеклом, заливались трелями птахи. Мирно. Спокойно. Фальшиво. Как будто эта комната не была ареной бойни, а ее тело не было полем битвы.

Ария медленно, словно боясь спугнуть саму себя, опустила взгляд. Сначала на руки. Тонкие запястья, натертые до багровых, сочащихся сукровицей полос. Следы его хватки. Он не просто держал — он приковывал ее к полу силой, продавливая кожу до кости. Она смотрела на эти браслеты из живого мяса и не чувствовала пальцев — только глухое онемение и зуд начинающегося заживления.

Она откинула край простыни, и та соскользнула с груди с тихим, едва уловимым шорохом. Воздух обжег соски, и она зашипела сквозь зубы. На белоснежной коже, там, где билось сердце, и чуть ниже, расцветали лиловые и багровые соцветия. Не поцелуи. Укусы. Следы зубов, воспаленные, с запекшейся по краям крошечных ранок кровью, пульсирующие в такт пульсу. Каждый удар сердца отзывался в этих отметинах тупой, ноющей болью, напоминая: ты жива. Ты пережила это.

Она отвела простыню дальше. Бедра. Там кожа была темнее — настоящие гематомы, глубокие, с четким рисунком его длинных, аристократических пальцев. Пять отпечатков с одной стороны, четыре — с другой. Он держал ее, разводя ноги, фиксируя в самой уязвимой позе, не давая ни сдвинуться, ни закрыться. Ария смотрела на эти следы как на карту вчерашнего безумия.

Между ног саднило так, будто там развели костер. Жжение было глубинным, внутренним. Каждое микродвижение бедрами — даже простое смещение веса на кровати — отзывалось резкой, стреляющей болью где-то внизу живота. Она не дышала несколько секунд, просто глядя в полог над головой, а потом заставила себя развести колени. Движение далось с трудом — мышцы свело, они отказывались подчиняться.

То, что она увидела на внутренней поверхности бедер, заставило желудок сжаться в ледяной комок. Бурые, ржавые разводы. Засохшая кровь, смешанная с чем-то мутным, прозрачным. Она медленно, словно в трансе, провела кончиками пальцев по коже, и подушечки пальцев окрасились в буро-розовый цвет. Кровь была и на смятых шелковых простынях — темные, неотстирываемые пятна с неровными краями, похожие на очертания далеких континентов.

Моя первая ночь.

Девушки из благородных семей мечтают о лепестках роз, о нежных руках жениха, о приглушенном свете свечей и сладкой, тягучей боли, которая быстро сменяется теплом. Ее первая ночь пахла каменной пылью, холодом подземелья и металлом его магии. Это было не «соитие». Это было утверждение права собственности. Грубое, властное, выбивающее душу из тела.

В носу защипало. Слезы подступили к горлу огромным, колючим комом, грозя прорвать плотину самообладания. Ария сжала зубы так, что заныли скулы, и в глазах потемнело. Нет. Не сегодня. Я не доставлю ему этого удовольствия. Даже если он сейчас не видит, я знаю — он чувствует. Она проглотила рыдание, и оно упало в желудок тяжелым камнем.

Она попыталась встать, опираясь на дрожащие, словно кисель, руки. Мир немедленно накренился, теряя привычные очертания. Но головокружение было вызвано не только физической слабостью и потерей крови. Причина крылась в другом.

Где-то в центре солнечного сплетения, там, где, по верованиям древних, обитает душа, теперь поселилось нечто чуждое. Это была пульсация. Ритмичная, мощная, как второе сердце, вживленное в ее тело. Энергия тлела под ребрами, растекаясь горячей лавой по венам. Она пульсировала в такт биению ее собственного сердца, но на долю мгновения позже — как эхо, догоняющее звук.

Магия. Его магия.

Ария застыла на краю постели, босая, в одной тонкой сорочке, испачканной следами ночи. Она прикрыла глаза и прислушалась. Не к звукам дворца, просыпающегося за дверью. Она прислушалась к той бездне, что разверзлась у нее внутри.

Это было не слово, не четкий образ и не телепатическая мысль в привычном понимании. Это было ощущение. Первородное, звериное чувство, которое накрыло ее с головой, словно она нырнула в чан с кипящей смолой.

Злость. Глухая, клокочущая ярость, от которой сжимались кулаки и хотелось крушить камень голыми руками. Это не была холодная, расчетливая злость Арии, которую она могла запереть в дальний чулан сознания и использовать как оружие. Эта злость была рыжей, бешеной, пахнущей кровью и пеплом. Она требовала не стратегии, а немедленного уничтожения источника раздражения. Кто посмел? Кто встал у него на пути?

Даркейн. Он в бешенстве. Но на кого?

Она попыталась закрыться. Умозрительно выстроила перед внутренним взором стену из серого камня, но чувство прошло сквозь нее, как нож сквозь масло. Ярость не уходила. Более того, она сгущалась, и сквозь ее алую пелену начали проступать новые оттенки чужой души.

Голод. Не тот голод, что урчит в животе, требуя хлеба и мяса. Это была иссушающая жажда души. Вакуум, черная дыра в груди, которая засасывала в себя любые крохи тепла и света, но никогда не наполнялась. Он вечно хотел чего-то, чего не мог получить, и это желание точило его изнутри, как червь точит сердцевину самого крепкого дуба. А на самом дне этой бездны, под слоем ярости и голода, пряталась уязвимость. Такая тонкая, такая хрупкая мембрана, что Ария едва не пропустила ее. Это было похоже на страх заброшенного ребенка, который кричит в темноте, зная, что никто не придет.

Она резко распахнула глаза, хватая ртом воздух, словно вынырнула с глубины. Взгляд уперся в стену напротив. Резьба по камню, изображающая охоту на виверну. Красиво. Безучастно.

— Что ты со мной сделал? — прошептали ее губы. Звук был едва слышен, но она знала, что вибрация ее голоса прошла по той невидимой нити, что теперь связывала их. Слышит ли он? Слышит ли он каждую мою мысль, или только крики души?

Голод внутри нее — нет, внутри него — усилился скачком, словно пламя, в которое плеснули масла. Это был ответ. Не эхом, а вспышкой потребности. Она задала вопрос, и связь дрогнула, передавая его реакцию. Он почувствовал, что она проснулась. Почувствовал, что она думает о нем. И его темная сущность потянулась к ней, как растение тянется к солнцу.

— Убирайся, — голос Арии окреп, наливаясь сталью. Она вцепилась пальцами в край матраса, костяшки побелели. — Вон из моей головы. Я не желаю тебя чувствовать. Ты мне противен.

В ответ пришла колючая, острая Насмешка. Не смех — до смеха было далеко, — а именно ухмылка превосходства. Эмоция была легкой, почти невесомой, но она кольнула сознание Арии сотней игл. И вместе с этой насмешкой, словно переведенная с древнего, забытого языка, пришла мысль-ощущение. Не словами, но смыслом:

«Поздно. Мы повязаны кровью и магией. Ты часть меня, Ария. Смирись. От меня не убежать, не спрятаться, не отгородиться».

Мурашки табуном пронеслись по спине, поднимая тонкие волоски на загривке. Ее не просто трахнули и бросили. Ее пометили на уровне эфира. Он вживил в нее жучок, маячок, часть своей черной души, и теперь она будет вечно таскать в себе его злость, его боль и его проклятое одиночество.

Час спустя дверь в спальню скрипнула так осторожно, будто за ней стояло привидение. Это была Мира. Девчонка вошла, сгибаясь под тяжестью подноса с завтраком. Аромат свежего хлеба и травяного чая ударил в нос, но желудок Арии ответил лишь спазмом тошноты. За спиной Миры громоздилась стопка чистых, пахнущих лавандой и морозной свежестью простыней.

Ария сидела в кресле у окна, укутавшись в плед, и смотрела, как ветер треплет кроны вековых дубов в королевском саду — саду, по которому ей никогда не суждено гулять свободно. Мира старалась не смотреть на госпожу. Ее взгляд метался от пола к углам, но только не к лицу Арии. Девушка двигалась скованно, как деревянная кукла, и руки ее дрожали, когда она принялась сдергивать испачканные простыни, комкая их в огромный тугой узел.

— Ты все знаешь, — голос Арии прозвучал глухо, как из склепа. Это был не вопрос, а утверждение факта.

Мира замерла, вцепившись в край матраса. Плечи ее под льняной рубахой мелко задрожали.

— Простите, госпожа, — прошелестел ее голос. Она не поднимала глаз, уставившись на пятна крови, которые уже успели впитаться в ткань. — Я… я слышала ночью. Стены здесь толстые, но не настолько, чтобы… И стражники у ворот говорили. Они всегда громкие, когда его величество в гневе. Говорили, что король был в подземелье, а потом велел всем убираться. И что вы кричали, госпожа.

— Я кричала, — Ария произнесла это безжизненно, констатируя. — Да. Я орала так, что сорвала голос.

Мира подняла, наконец, взгляд. Глаза ее, большие, серые, были полны слез. Нижняя губа тряслась. В этом взгляде был ужас пополам с детской жалостью и чувством вины — вины за то, что она, служанка, ничем не могла помочь.

— Вам очень больно? — выпалила она и тут же осеклась, прижав ладони к губам. — Ох, простите! Я не смею спрашивать. Это не моего ума дело. Я лишь прислуживаю.

Ария медленно перевела взгляд с окна на Миру. Впервые за утро она посмотрела на живое существо без внутреннего ожесточения.

— Больно, — сказала она, и от собственной честности ей стало легче, словно она сбросила часть свинцового плаща. — Но не так, как ты думаешь, Мира. Не только там. Везде.

Она не стала вдаваться в подробности. Как объяснить невинной девочке, которая краснеет от одного слова «постель», что ее тело предало ее саму? Что пик боли совпал с пиком невыносимого, обжигающего наслаждения? Что ее бедра сами поднимались ему навстречу, что ее ногти впивались в его каменные плечи, притягивая ближе, глубже, хотя рассудок захлебывался в крике «нет!»? Это была самая страшная пытка — ненавидеть каждое прикосновение и жаждать его продолжения. Предательство собственной плоти.

Мира помогла ей одеться. Платье, присланное с утра пораньше, было выбрано словно с целью поиздеваться. Никаких корсетов, давящих на израненную грудь. Никаких тугих шнуровок, пережимающих синяки. Легкий, струящийся шелк цвета топленого молока, спадающий до щиколоток свободными волнами. Оно скрывало ужас, нанесенный на ее кожу, но не могло скрыть того, как она двигается. Каждый шаг давался с трудом. Ария шаркала, широко расставляя ноги, как старая карга или как всадник, проведший сутки в седле. Каждое прикосновение ткани к внутренней стороне бедра вызывало вспышку боли.

Когда с одеванием было покончено, Мира, помедлив, словно решаясь на что-то страшное, протянула Арии предмет. На вытянутых, дрожащих ладонях лежала маленькая коробочка из черного бархата. На крышке золотым тиснением была выбита эмблема — дракон, кусающий собственный хвост. Герб дома Даркейна.

— Это… это прислал его величество, — голос Миры сорвался на шепот, словно она произносила имя дьявола. — Гонец доставил на рассвете. Строгий наказ: лично вам в руки, госпожа.

Внутри у Арии все похолодело. Нет. Только не это. Она взяла коробочку. Бархат был теплым от рук Миры, но Арии казалось, что он обжигает пальцы ледяным холодом. Она откинула крышку ногтем, и та отскочила с тихим, смачным щелчком.

На подушечке из черного, воронова крыла шелка лежала цепочка. Не та тяжелая золотая цепь, которую он бросал к ее ногам в прошлый раз, как кость собаке. Эта была иной. Тонкая работа, филигрань. Каждое звено — крошечный, почти невидимый глазу механизм, складывающийся в идеально гладкую, невесомую линию. Подвеска в виде дракона была миниатюрной, но при этом пугающе живой — казалось, крошечный зверь дышит. Ария перевернула цепочку и поднесла ближе к свету. На внутренней, скрытой от глаз стороне центрального звена была гравировка. Буквы, выведенные твердой, угловатой рукой гравёра: «Proprietas Regis». Собственность короля.

Мир поплыл. Краски померкли, звуки стихли. В ушах зашумела кровь, приливая к голове с силой девятибалльного шторма. Это была не злость и даже не гнев. Злость — это искра. Гнев — это пламя. То, что поднималось в груди Арии, было Яростью с большой буквы. Это был вулкан, спавший тысячу лет и решивший проснуться именно сейчас. Горячая, ослепляющая волна поднялась откуда-то из живота, затопила легкие, застлала глаза красной пеленой.

Пальцы сжались в кулак, сминая бархат и впиваясь острыми углами коробочки в ладонь. Боль была отрезвляющей, но лишь на миг. Ария размахнулась — широко, по-мужски, всем телом — и швырнула проклятую коробочку в каменную стену над изголовьем кровати.

Удар. Бархат, неспособный звенеть, издал глухой, тяжелый шлепок. Но коробочка раскрылась в полете, и золотая змея выскользнула из нее, сверкнув в утреннем луче. Цепочка ударилась о камень, звякнула тонко и жалобно, и упала на пол у ножки кровати. Маленький золотой дракон уткнулся носом в ворс ковра, но даже в падении его крошечные глаза-рубины, казалось, насмешливо поблескивают, отражая свет.

— Передай своему повелителю, — голос Арии был ровным, как гладь замерзшего озера в безветренную погоду. Именно это спокойствие пугало больше крика. — Что я не комнатная собачка, чтобы таскать на себе ошейник с именем хозяина. Я — наследница Севера, и будь он хоть трижды королем пепла, я не склоню голову перед цепью.

Мира, бледная, как полотно, уже пятилась к двери, прижимая к груди узел с грязным бельем, словно он мог защитить ее от гнева, который неизбежно последует.

— Госпожа, умоляю… — прошептала она, зажмурившись. — Я не могу… он же убьет меня за такие вести.

— Тогда я скажу ему это сама, — Ария отвернулась к окну. Слезы стояли в глазах, распирая веки чудовищным давлением, но ни одна не упала. Только желваки играли на острых скулах, выдавая титаническое усилие воли.

И в этот момент дверь распахнулась. Без стука. Без предупреждения. Массивная створка из мореного дуба отлетела в сторону, словно картонная. Мира, ойкнув, вжалась в стену, мечтая раствориться в камне.

Даркейн стоял на пороге. Он не вошел — он занял собой все пространство дверного проема. Плечи, обтянутые черной кожей камзола, почти касались косяков. Он прислонился плечом к резному наличнику и смотрел на нее. Взгляд скользнул по босым ступням, выглядывающим из-под подола, поднялся выше, задержавшись на линии бедер, там, где под шелком угадывались синяки, прошелся по груди и остановился на лице. В алых глазах плясали искры — живые, злые и любопытные.

Он перевел взгляд на пол. На цепочку, нелепо свернувшуюся клубком у ножки кровати.

— Не угодил с подарком? — спросил он. Голос был низким, вибрирующим, с ленцой. В нем звучала та самая Насмешка, которую она чувствовала внутри себя час назад. Легкая, почти интимная.

— Я не ношу ошейники, — отчеканила Ария, не оборачиваясь. Ее спина была прямой, как струна, плечи расправлены. Она смотрела на верхушки деревьев, но не видела их. — Я не твоя собственность, Даркейн.

Он шагнул внутрь. Половицы жалобно скрипнули под его весом. В комнате сразу стало меньше воздуха, словно он вытеснял собой кислород. Мира, воспользовавшись моментом, бочком проскользнула за дверь и бесшумно притворила ее за собой, оставляя хищника и жертву наедине.

— Ты моя, — произнес он это буднично, словно констатировал погоду или время суток. — Со вчерашней ночи это не фигура речи и не моя прихоть. Это магический факт. Ритуал закреплен. Связь зафиксирована.

Ария резко развернулась. Глаза ее, покрасневшие, но сухие, встретились с его алыми провалами.

— Какой еще ритуал⁈ — выкрикнула она, и в голосе зазвенела сталь. — Ты ничего не говорил о ритуале! Ты просто… взял меня. Как вещь!

— Магия, которую я выпустил в тебя на пике, — он двинулся к ней медленно, шаг за шагом, и с каждым его шагом пульсация внутри Арии усиливалась, переходя в почти болезненную вибрацию. Она чувствовала его приближение кожей, костями, той самой темной жижей в венах. — Она связала наши эфирные тела. Ты чувствуешь меня, я чувствую тебя. Твоя кровь — да, та самая, что осталась на полу и на простынях — теперь содержит частицу моего первоисточника. Ты отравлена мной, Ария. Навечно.

— Зачем⁈ — ее голос сорвался на крик. Ногти вонзились в ладони, оставляя алые полумесяцы. — Зачем тебе это⁈ Мало тебе моего унижения? Мало боли? Ты еще и душу мою решил выпить?

Он остановился в шаге. Так близко, что жар его тела достигал ее кожи сквозь тонкий шелк. Она видела, как алое пламя в его зрачках пульсирует в такт бешеному стуку ее собственного сердца. Тук-тук. Тук-тук. Одно на двоих.

— Чтобы никто и никогда не смог забрать тебя у меня, — ответил он просто, без тени рисовки. — Ты теперь маяк. Ты светишься в эфире моей меткой. Если ты попытаешься сбежать — я найду тебя в глубочайшей шахте гномов или за Краем Света. И я хочу, чтобы ты чувствовала меня, — он наклонил голову к плечу, изучая ее реакцию, как энтомолог изучает редкое насекомое. — Всегда. В любое время суток. Каждую минуту.

— Чудовище, — прошептала она. Но в этом слове не было уже ни ненависти, ни гнева. Только безграничная, ватная усталость. Капитуляция тела, но не духа.

— Я слышал это мнение, — он криво усмехнулся уголком губ. — Мне интереснее другое, Ария. Сейчас. В это мгновение. Что ты чувствуешь, когда смотришь на меня?

Вопрос застал врасплох. Она открыла рот, чтобы соврать. Чтобы выплюнуть в лицо этому надменному ублюдку «отвращение» или «ненависть». Мозг уже сформировал фразу, язык готов был ее озвучить. Но в тот самый миг магия внутри — его проклятая, темная кровь — отреагировала на прямой приказ хозяина. Ложь застряла в горле костью.

Связь дернула за невидимую нить, и правда хлынула наружу, минуя фильтры сознания.

— Страх, — выдохнула Ария, чувствуя, как краска стыда заливает щеки. Слова вырывались сами, неподконтрольные воле. — И… дикая, звериная злость. И еще…

Она осеклась, закусив губу до металлического привкуса крови. Язык не поворачивался назвать третье чувство.

— И что же? — Даркейн подался вперед, вторгаясь в ее личное пространство. Кончик его носа почти касался ее виска. Она спиной уперлась в холодный камень подоконника. Пути к отступлению были отрезаны.

Ария подняла руку и прижала ладонь к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце, где гнездилась его тьма.

— Это, — ее голос дрогнул. — Я чувствую тебя. Не просто твои эмоции снаружи, а тебя самого. Твою злость. Твой дикий голод, который ничем не утолить. И твою… — она запнулась, подбирая слово, которое не унизило бы ни ее, ни его, но подходило бы к тому клубку израненных нитей, что она нащупала на дне его души.

— Ну же, — прошептал он ей в ухо. Дыхание обожгло кожу.

— Твою боль, — выдохнула Ария, и в тот же миг глаза Даркейна полыхнули алым пожаром.

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Словно она вылила ему на голову ушат ледяной воды. Он отшатнулся. Не шаг, а полноценный отскок, как от прокаженной. С лица схлынули все краски — насмешка, превосходство, похоть. Осталась лишь маска из серого мрамора, и в прорезях этой маски плескался не гнев, не королевская спесь, а самый настоящий, липкий, животный Страх. Тот самый, что она уловила утром. Уязвимость, которую он так тщательно хоронил под слоями жестокости и цинизма.

— Ты не должна была суметь этого почувствовать, — голос его стал жестким, как наждак. Он сжал челюсти, и на скулах заходили желваки.

— А я не просила тебя вламываться в мою душу! — огрызнулась Ария, выпрямляясь. Страх перед ним отступил, потому что она увидела его слабость. Она поняла, что у нее появилось оружие. Не меч, не кинжал, а знание. — Что с тобой случилось, Даркейн? Кто посмел сделать тебе так больно, что ты прячешь эту рану даже от самого себя?

— Никто, — он резко отвернулся, глядя в пустой угол комнаты. — Я Темный Король. Мне никто не смеет причинять боль.

— Врешь, — бросила она ему в спину. Слово прозвучало не как оскорбление, а как печальная констатация факта, и от этого оно было во сто крат убийственнее. — Ты врешь сейчас, и ты врал себе всю жизнь.

Даркейн замер. Он стоял к ней спиной — монолитная фигура в черном, широкие плечи, по которым рассыпались волосы цвета воронова крыла. Он застыл, как статуя, но Ария через связь ощущала бурю. Не снаружи — внутри него. Он пытался усмирить ураган из ярости, стыда и того странного, щемящего чувства, которое она назвала «болью».

Тишина в комнате звенела. Она была полна недосказанных слов, сорванных с губ криков и тихих всхлипов, которые они оба отказывались издавать.

— Ты не просто удобное тело, которое я купил, — заговорил он наконец. Голос звучал глухо, словно он разговаривал не с ней, а с пламенем в камине, которого в спальне не было. — Ты — чертова головоломка. Уравнение, которое я хочу решить.

— Я не уравнение, — Ария скрестила руки на груди, защищаясь от его слов, которые ранили сильнее пощечин. — Я живой человек. Которого ты украл. Которого ты изнасиловал на грязном полу, а потом привязал к себе заклятьем, как цепного пса.

Он резко обернулся. Пламя в глазах вспыхнуло с новой силой. В два шага он преодолел расстояние между ними.

— Я не насиловал тебя, — прорычал он, и от этого рыка заложило уши. — Твое тело пело подо мной. Оно раскрывалось, как бутон навстречу солнцу. Ты кричала не от боли. Ты кричала от того, что не могла вместить весь тот восторг, который я тебе давал.

— Я сказала «нет», — Ария вскинула подбородок. Ее глаза смотрели прямо в его алые бездны, не мигая. — Я сказала «нет» сотню раз. Ртом. Губами. Голосом. А то, что ты сделал с моим телом, используя магию и страх, называется одним простым словом. Изнасилование. Ваше. Величество.

Он не ударил. Он сделал хуже — он поднял руку и коснулся ее подбородка. Пальцы были горячими, почти обжигающими, а прикосновение — обманчиво нежным. Он приподнял ее лицо, заставляя смотреть в глаза.

— Ртом ты говорила «нет», — прошептал он, и его дыхание смешалось с ее. — Но твое тело… каждым вздохом, каждым стоном, каждым движением бедер, когда ты обхватывала мои бока ногами и притягивала меня глубже, в самое нутро… Оно кричало «да». И ты это знаешь.

— Это была магия, — выдохнула Ария, чувствуя, как подгибаются колени. — Ты опоил меня своей силой. Она заставила меня хотеть того, что я ненавижу.

— Магия — не приворотное зелье, Ария, — он медленно, почти лениво провел большим пальцем по ее нижней губе. — Она не создает желание из пустоты. Она лишь срывает замки с клеток, где ты прячешь свои истинные, постыдные хотелки. Она усиливает то, что уже есть. Ты хотела меня еще там, в тронном зале, когда стояла передо мной на коленях в разорванном платье. Еще до того, как я влил в тебя первый глоток тьмы. Ты ненавидишь меня, принцесса, — это правда. Но ты хочешь меня так же сильно, как ненавидишь.

Ария молчала. Молчала, потому что опровергнуть было нечего. Связь не дала бы соврать. Ее тело помнило не только боль, но и то, как сладко сжималось все внутри, когда он заполнял ее до предела. И сейчас, когда его пальцы касались ее лица, она чувствовала, как низ живота наливается предательской, горячей тяжестью.

— Это пройдет, — прохрипела она, но собственный голос показался ей жалким.

— Никогда, — он убрал руку и отступил на шаг, давая ей глотнуть воздуха. — Магическая связь на крови не рвется. Ты будешь хотеть меня, пока бьется мое сердце. А я буду хотеть тебя, пока бьется твое. Мы в одной лодке, Ария. Навсегда.

— Я найду способ, — она упрямо тряхнула головой. Волосы рассыпались по плечам. — Я перерою все библиотеки. Я найду ведьму, жреца, демона. Я разорву эту проклятую пуповину.

— Ищи, — он вдруг усмехнулся, и это была не та ядовитая ухмылка, что раньше. В ней промелькнуло нечто вроде азарта. Уважения к противнику. — Ищи, Ария. Но пока ты будешь искать способ сбежать от меня, ты будешь жить здесь. Пить мое вино. Есть хлеб с моего стола. Носить шелка, которые я тебе дарю. И ты будешь принимать меня в своей постели.

— А если я откажусь пускать тебя на порог? — в ее голосе зазвенел вызов.

Он посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом, и веселье в его глазах погасло, сменившись холодной сталью.

— Ты знаешь ответ, — сказал он тихо, но от этого тихого голоса мороз продрал по коже сильнее, чем от любого крика. — Твоя семья. Твой младший брат. Твоя больная мать. Я дал слово, что не трону их, пока ты послушна. Ты знаешь правила игры.

Ария опустила глаза. Силы кончились. Она смотрела на цепочку, все еще валявшуюся на ковре. Золотой дракончик словно ухмылялся ей.

Даркейн проследил за ее взглядом. Он медленно, не сводя с нее глаз, наклонился. Его колено коснулось ворса ковра. Ария затаила дыхание. Король. Живой бог войны и пепла. Опустился на одно колено у ее босых ног. Он поднял цепочку. Пальцы его, такие грубые прошлой ночью, сейчас были невероятно ловкими и аккуратными. Он расправил звенья и протянул руку к ее щиколотке.

Ария не шелохнулась. Она стояла, как изваяние, глядя сверху вниз на его макушку. Он обхватил ее лодыжку теплой, шершавой ладонью. Прикосновение было почти интимным. Он защелкнул крошечный замок, и холодный металл обнял ее кожу.

— Носи это не как ошейник, — сказал он, не поднимаясь с колена, и его голос вибрировал где-то на уровне ее бедер. — Носи как напоминание.

— О чем? — ее голос был хриплым.

Он поднял голову. Ария смотрела в его алые глаза сверху вниз. В этом ракурсе, стоя на коленях у ее ног, он казался не всесильным чудовищем, а человеком.

— О том, что даже в золотой клетке можно сохранить королевскую осанку, — произнес он. — Ты не сломалась прошлой ночью. Ты не плакала передо мной. Ты смотрела мне в глаза, когда я был внутри тебя. Это вызывает уважение.

Он поднялся одним плавным, хищным движением. Теперь они снова стояли лицом к лицу.

— Теперь ты моя, — подвел он черту. — По всем законам. Магии, крови и долга.

Ария выпрямилась. Несмотря на боль в измученном теле, несмотря на дрожь в коленях, она подняла подбородок и посмотрела ему прямо в зрачки. Ее взгляд был чист и прозрачен, как родниковая вода.

— Ты можешь забрать мое тело, Даркейн, — сказала она медленно, чеканя каждое слово, как монету. — Ты можешь отнять свободу, запереть меня в башне и приковать цепью. Ты можешь отравить кровь своей магией. Но есть то, что тебе никогда не забрать. Моя душа. Она моя. И она никогда, слышишь, никогда не склонится перед тобой.

В комнате повисла пауза. Долгая, вязкая, наполненная треском магии и стуком двух сердец, бьющихся в унисон.

Даркейн смотрел на нее долго. Слишком долго. Его эмоции, доходящие до нее через связь, были похожи на радугу безумца — гнев перемешивался с гордостью, похоть с нежностью, и поверх всего этого толстым слоем лежало что-то неопознанное, пугающее своей глубиной.

— Посмотрим, — бросил он наконец. Развернулся и пошел к двери. Шаги его были тяжелыми, но спина — неестественно прямой.

Дверь закрылась с глухим стуком. Ария осталась одна.

Она медленно опустилась на край кровати. В комнате пахло им — сандалом, дымом и чем-то терпким, звериным. Ария посмотрела вниз, на свою ногу. Тонкая золотая цепочка обвивала щиколотку. Маленький дракончик лежал на подъеме стопы и смотрел на нее рубиновыми крошками глаз.

— Будь ты проклят, Даркейн, — прошептала она в пустоту, но губы ее дрогнули не в гримасе боли, а в тени чего-то иного.

Это не была ненависть. Ненависть была острой, холодной. А это чувство грело изнутри. Это было уважение. Понимание того, что он не сломал ее, а она — заставила его встать на колени. И это было начало конца ее сопротивления. Или начало чего-то нового. Страшного. Настоящего.

Ночь накрыла дворец черным крылом. За окнами выл ветер, скребя ветками деревьев по стеклу, словно пытаясь проникнуть внутрь. Ария лежала в огромной, холодной постели, уставившись в темный потолок, где тени от каминной решетки плясали дикий танец.

Цепочка на ноге нагрелась от тепла ее тела и теперь не ощущалась как чужеродный предмет. Она словно стала частью ее. Крошечный дракон, казалось, дышал в такт с ней.

Связь работала на полную мощность. Ария чувствовала, где находится Даркейн. Далеко. В противоположном крыле этого гигантского склепа, именуемого дворцом. Она чувствовала его эмоции, как далекий гул водопада. Злость улеглась, свернувшись калачиком, как сытый зверь. Голод притупился. На смену им пришла Тоска. Тягучая, вязкая, как болотная жижа. Тоска, от которой сводит скулы и хочется выть на луну.

Он сидел там один. Совершенно один. Огромный зал, высокий трон, сотни слуг, которые при виде него вжимают головы в плечи. Стражники, которые отводят глаза. И ни одного живого существа, которое могло бы просто коснуться его руки без приказа.

Ария закрыла глаза. Ей не было его жаль. Жалость унижает того, на кого направлена. Это было другое. Это было понимание. Она тоже была одна. Всегда. Среди фальшивых улыбок северного двора. Но у нее была семья, была цель. А у него не было никого.

Она повернулась на бок, поджала колени к груди и прошептала в подушку. Она знала, что он не услышит слов, но он уловит суть, интонацию. Связь передаст это.

— Ты не чудовище, Даркейн. Ты просто очень одинокий мужчина, который боится признаться в этом даже себе.

Волна тоски, идущая от него, резко вздыбилась, достигла пика — такого острого, что у Арии перехватило дыхание, — а затем схлопнулась. Исчезла. Как будто захлопнулась чугунная крышка люка.

Он закрылся. Воздвиг стену. Спрятал свои чувства так глубоко, что даже магическая связь не могла их нащупать. Остался только глухой, черный шум.

Но Ария знала. Она улыбнулась в темноте. Он слышал. И он не опроверг. Он просто спрятался, как нашкодивший мальчишка.

Завтра будет новый день. Новые унижения. Новые споры. Возможно, новая боль. Но сегодня она победила.

Она заставила Темного Короля опуститься на колени. Пусть даже для того, чтобы надеть на нее цепь. Это была ее первая, крошечная, но такая важная победа.

Ария уснула с улыбкой на искусанных губах.

А в другом конце дворца, в пустом каминном зале, Даркейн сидел, откинувшись на спинку резного кресла. В одной руке — початая бутылка старого красного вина, в другой — кубок. Он смотрел на пляшущие языки пламени, но видел не огонь. Он видел ее глаза, когда она говорила о его боли.

Он чувствовал через связь ее улыбку. Теплую. Настоящую. И эта улыбка жгла его сильнее, чем адское пламя, из которого он когда-то вышел.

Впервые за многие столетия кто-то увидел не короля, не чудовище, не бога. Кто-то увидел его. Голого, израненного, прячущегося во тьме.

И это пугало Даркейна до чертиков. Потому что он не знал, что с этим делать. Убить ее — значит убить часть себя. Отпустить — невозможно. Оставалось только одно: разгадывать эту женщину, пока она не разгадала его окончательно. Или пока не разорвала его сердце в клочья.