Глава 8

Три дня после того утра Ария не видела Даркейна. Три бесконечных дня, каждый из которых тянулся, словно вечность, сплетенная из тумана и тишины. Она считала часы по тому, как солнце ползло по каменному полу ее покоев — сначала робкий луч у двери, потом золотая лужа у окна, потом багровый закат, окрашивающий стены в цвета запекшейся крови. Она засыпала в одиночестве, свернувшись калачиком на огромной кровати, которая казалась ледяной пустыней без его тела рядом, и просыпалась от собственного крика — ей снилось, что он стоит спиной к ней и уходит, уходит в темноту, а она бежит, но ноги вязнут в пепле. Мира приносила еду и уносила нетронутой, бросая на госпожу тревожные взгляды. Ария не могла есть. У нее не было аппетита к пище — у нее был голод совсем другого рода, голод, который грыз ее изнутри, острый, отчаянный, неутолимый. Голод по нему. По его голосу, низкому, с хрипотцой, который умел быть и ледяным клинком, и бархатом. По его рукам, которые знали ее тело лучше, чем она сама. По его запаху — смеси дыма, металла и чего-то темного, древнего, как сама магия.

Он не приходил ночью. Он не звал ее к себе. Даже через связь — ту самую связь, которая со дня помолвки пульсировала между ними, как натянутая струна, — Ария чувствовала только глухую, непробиваемую стену. Он закрылся. Спрятал эмоции так глубоко, за щитами из черного льда, что сквозь магию пробивались только слабые, искаженные отголоски: усталость — тяжелая, свинцовая, давящая на плечи; голод — но не телесный, а какой-то глубинный, почти звериный; и — если прислушиваться очень, очень внимательно, в те редкие минуты, когда его защита давала трещину — тоска. Чистая, обнаженная тоска, которая звенела в ее крови, как забытая мелодия.

Она сидела у окна, поджав ноги к груди, кутаясь в тонкую шаль, и смотрела в сад. Сад, где никогда не гуляла, потому что он был чужим, холодным, как и все в этом дворце. Черные деревья с серебристыми листьями, цветы, которые светились в темноте, дорожки из лунного камня. Она смотрела на эту красоту и думала. Думала так напряженно, что болели виски. О том, что он сказал в то утро. Его слова, брошенные с таким ледяным спокойствием, до сих пор жгли ее изнутри, как раскаленные угли. «Не путай долг с чувствами, Ария». Она снова и снова прокручивала эту фразу в голове, слыша его голос, видя его лицо — бесстрастное, как маска. «Ты родишь наследника и уйдешь». Уйдешь. Словно она — вещь, инструмент, инкубатор для его драгоценной крови. «Ты не готова принять остальное». А что есть «остальное»? Он сам? Его темнота? Его прошлое, израненное и окровавленное? Или его сердце, которое он прятал за семью печатями, боясь, что кто-то увидит его бьющимся, живым, уязвимым?

Ария сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони до красных полумесяцев, и чувствовала, как внутри, в самой глубине души, зреет решение. Тяжелое, твердое, как алмаз, и такое же острое. Гнев — холодный, очищающий гнев — вытеснял страх и растерянность. Если он играет в холодность — она покажет ему, что значит хотеть и не получать. Она заставит его гореть так же, как горела она. Если он отталкивает ее, боясь привязаться, боясь, что близость сделает его слабым, — она докажет ему, что привязанность не слабость. Что чувства — это не цепи, а крылья. Если он думает, что власть всегда за ним, что он — темный король, повелевающий пеплом и кровью, а она — лишь игрушка в его руках, — она перевернет эту игру. Она перепишет правила так, что он не узнает собственную партию.

На третью ночь она действовала.

Мира ушла спать час назад, тихо притворив за собой дверь, предварительно заварив для госпожи успокаивающий чай, который так и остался нетронутым на столике. Стражники в коридоре сменились на рассвете — Ария выучила их график до мельчайших деталей, она знала каждый их шаг, каждый поворот головы, каждый момент, когда внимание притуплялось. В этот час дворец затихал полностью — даже слуги, даже повара, даже вездесущие тени, что следили за каждым ее движением, отсыпались перед новым днем. Идеальное время. Время, когда хищник дремлет, а добыча может стать охотником.

Она выскользнула из своих покоев босиком. Пол был холодным — камень обжигал ступни ледяным дыханием, но Ария даже не вздрогнула. Холод отрезвлял, холод не давал страху выползти из темных углов души. Она была в тонкой ночной рубашке — той самой, которую он любил срывать с нее жадными, нетерпеливыми движениями. Белый шелк струился по телу, подчеркивая каждый изгиб, каждый контур. Но под рубашкой ничего не было — ни белья, ни кружев, ни стеснения, ни страха. Только она сама — обнаженная, решительная, готовая ко всему. Ее волосы, распущенные по плечам, касались поясницы, шелковистые и тяжелые.

Коридоры тонули в полумраке. Высокие стрельчатые окна пропускали лунный свет, и он лился на каменный пол серебряными каскадами, отбрасывая длинные, причудливые тени. Ария шла по этим лунным дорожкам, как по реке, — бесшумно, плавно, почти не касаясь ступнями холодных плит, будто скользила над полом. Ее дыхание было ровным, но сердце колотилось где-то в горле, гулкое и частое. Она не знала, что скажет, не знала, что сделает. У нее не было плана — только цель. И эта цель пульсировала в крови, тянула вперед, как невидимый компас.

Она знала, где его покои. Видела однажды, когда стражники вели ее мимо, — тяжелые черные двери, украшенные драконом, выкованным из стали, с рубиновыми глазами, которые, казалось, следили за каждым, кто осмеливался приблизиться. Тогда, в тот первый раз, она содрогнулась от мысли, что когда-нибудь войдет туда — в логово зверя, в сердце тьмы. Сегодня она шла сама. Ступни несли ее вперед уверенно и непреклонно, как будто ноги знали дорогу лучше, чем разум.

Стражников у дверей не было. Даркейн не любил, чтобы ему прислуживали даже в охране, — он доверял только своей магии, древней и всесильной. Эта магия опутывала дверь, как черная паутина, — живая, пульсирующая, переливающаяся алыми и фиолетовыми искрами. Она шипела и потрескивала, когда Ария подошла ближе, предупреждая, отпугивая, угрожая. Любой другой отступил бы. Любой другой уже обратился бы в пепел. Но Ария не была «любой другой».

Она подняла руку и коснулась паутины кончиками пальцев.

Магия вздрогнула — и узнала. Паутина замерцала, заколебалась, как вода, в которую бросили камень. Узнала свою — ту самую, что текла в крови Арии с того дня, как Даркейн поставил на ней свою метку, вплел свою суть в ее естество. Черные нити расступились, как живые щупальца, нехотя, с тихим шипением, признавая в ней часть себя, часть хозяина. Дверь открылась беззвучно, будто ее толкнула невидимая рука, и Ария шагнула внутрь. В логово зверя. В его святая святых.

Покои Даркейна были огромными. Такими же темными, как и он сам, как его душа, как его прошлое. Стены из черного камня, гладкого и холодного, как зеркало ночи, отражали дрожащий свет. Тяжелые портьеры из бархата цвета запекшейся крови закрывали окна, не пропуская ни луча. Воздух был густым от запаха дыма, горячего воска и чего-то еще — терпкого, мускусного, его запаха. Камин, огромный, в полстены, догорал — угли мерцали алыми и оранжевыми огоньками, отбрасывая на пол пляшущие тени, которые казались живыми существами. Кровать — исполинская, с балдахином из черного бархата, расшитого серебряными нитями, — стояла в глубине комнаты, и на ней были скомканные простыни, сбитая подушка, вмятина от головы, говорившая о том, что хозяин не спал, а ворочался в постели, мучимый демонами. Но его там не было.

Пройдя несколько шагов и всмотревшись в темноту, она заметила его. Он сидел в высоком кресле у камина, спиной к ней, не двигаясь. Широкие плечи, обтянутые тонкой белой рубашкой, были напряжены до предела — каждый мускул, каждый позвонок выделялся под тканью, как натянутая тетива. Волосы, черные, как вороново крыло, были растрепаны, словно он снова и снова запускал в них пальцы. Рубашка расстегнута почти до пояса, открывая полосу смуглой кожи и выступающие мышцы. В правой руке он держал тяжелый хрустальный бокал с чем-то темным, густым, — вином или кровью, Ария не могла разобрать в этом дрожащем полумраке. Жидкость почти не плескалась, настолько крепко он сжимал бокал.

Он знал, что она здесь. Конечно, знал — магия внутри нее пульсировала, вторя ритму его сердца, гулкому и тяжелому. Связь, их незримая пуповина, не могла лгать, не могла молчать. Он не обернулся, не шевельнулся. Просто ждал. И его ожидание было тяжелее любой угрозы.

Ария сделала шаг. Второй. Третий. Ее босые ступни ступали по холодному каменному полу почти беззвучно, только легкий шорох шелка нарушал тишину. Она подошла к нему со спины, бесшумно, как призрак, как сон, и, замерев на мгновение, положила руки на его плечи. Ее ладони легли на твердые, каменно-напряженные мышцы — и она физически ощутила, как он весь подобрался, как каждая его клетка зазвенела от напряжения. Его тело на мгновение стало монолитом, а затем задрожало едва заметной, внутренней дрожью, которую он не мог контролировать.

— Что ты делаешь здесь? — спросил он, не оборачиваясь. Его голос прозвучал ровно, даже скучающе, как у короля, обращающегося к слуге, но Ария чувствовала через их связь совсем другое. Внутри него бушевал шторм. Ярость, страх, дикое, безудержное желание — все это смешалось в тугой узел, вибрирующий и готовый разорваться в любую секунду.

— То, что ты боишься сделать сам, — ответила она, и ее собственный голос показался ей чужим — таким же низким, бархатным, полным скрытой силы. Она провела пальцами по его плечам, по крепкой шее, по затылку, запускаясь в мягкие волосы, массируя напряженные узлы мышц. Ее пальцы были прохладными после холодного пола, а его кожа — обжигающе горячей, как печь.

— Ария… — начал он предупреждающе, и в этом единственном слове, в том, как дрогнул его голос на гласных, смешались угроза и мольба.

— Тш-ш-ш, — она наклонилась ниже, так что ее распущенные волосы скользнули по его обнаженному плечу, и прошептала ему прямо в ухо, едва касаясь губами его мочки. Ее горячее дыхание обожгло его кожу. — Ты думал, что власть всегда за тобой, Даркейн. Ты думал, что я послушная кукла в твоей игре. Ты ошибался.

Он дернулся, пытаясь то ли встать, то ли отстраниться, но она удержала его — не физической силой, которой у нее не было и в помине, а голосом. Властным, спокойным, уверенным тоном, которого она сама от себя не ожидала.

— Сиди, — приказала она, и это короткое слово прозвучало именно так, как он приказывал ей в их первую ночь. Без тени сомнения. Без капли колебания. Как приговор, не подлежащий обжалованию.

Даркейн замер. Его тело, только что готовое взорваться движением, застыло в кресле, будто скованное невидимыми цепями. Ария обошла кресло и встала перед ним — в нескольких шагах, специально отмерив это расстояние, чтобы он видел ее всю. От босых ступней на холодном камне до макушки с распущенными локонами. Луна, пробившись сквозь щель в портьерах, светила прямо на нее, и тонкий белый шелк ночной рубашки становился почти прозрачным, обрисовывая каждый изгиб ее тела — высокую грудь, тонкую талию, округлые бедра.

Он наконец поднял на нее глаза. И в их алой, горящей бездне, в этой расплавленной магме, смешалось все: ярость и желание, гнев и восхищение, страх и надежда. Он смотрел на нее так, словно видел впервые — не данницу, не пешку в политической игре, не сосуд для наследника. Женщину. Равную.

— Ты пришла соблазнять меня? — спросил он, и в голосе сквозь напускную усмешку прорвалась хрипотца, выдающая, чего ему стоила эта маска безразличия. Он откинулся на спинку кресла, но пальцы, сжимающие подлокотники, побелели от напряжения.

— Я пришла показать тебе, что ты теряешь, — ответила Ария, глядя ему прямо в глаза. Она взялась за край рубашки и медленно, бесконечно медленно, потянула ткань вверх. Шелк заскользил по коже, как вода, обнажая ее тело сантиметр за сантиметром — лодыжки, колени, бедра, живот, грудь. Ткань прошуршала по соскам, заставив их затвердеть, взметнулась вверх и упала на каменный пол мягким белым облаком.

Ария осталась совершенно голой — перед ним, перед камином, перед луной. Она стояла, расправив плечи, гордо подняв голову. Она не пряталась, не прикрывала грудь руками, не сжимала бедра в стыдливом жесте, не опускала глаза. Она смотрела на него и чувствовала себя всесильной. Его взгляд обжигал ее кожу сильнее огня, скользил по изгибам, и от этого внутри все скручивалось в горячую спираль.

Даркейн сжал подлокотники кресла так, что дерево жалобно затрещало. Костяшки его пальцев стали белыми, как мел. На скулах заходили желваки. Он тяжело дышал, грудь вздымалась и опускалась, и в полумраке блестела тонкая полоска пота на его ключице.

— Ты играешь с огнем, — сказал он, и его голос сел, охрип, сорвался почти до шепота.

— Я играю с тобой, — поправила Ария, делая шаг вперед, и ее голая ступня ступила на рубашку, лежащую на полу. — Ты три дня прятался в своей башне, как раненый зверь в норе. Три дня делал вид, что между нами ничего нет. Три дня убеждал себя, что я — только долг, только обязательство, только строчка в договоре.

Она сделала еще два шага и подошла к нему вплотную. Ее колени коснулись его коленей. Она забралась на широкий подлокотник кресла, села на него, изогнувшись, как кошка, и обвила его горячую шею рукой. Ее обнаженное тело было так близко, что он чувствовал жар ее кожи, запах ее волос — лаванда и что-то еще, легкое, цветочное.

— Но ты забыл, Даркейн, — прошептала она, склоняясь к его лицу и глядя в самую глубину его алых глаз, туда, где метались отблески каминного пламени, — что долг не заставляет сердце биться быстрее. Долг не заставляет просыпаться по ночам в холодном поту от желания. Долг не заставляет бояться потерять.

— Я не боюсь, — выдохнул он, но его собственная рука, лежащая на ее обнаженном бедре, дрожала мелкой, противной дрожью, которую он не мог скрыть ни магией, ни силой воли. Его пальцы гладили ее кожу, будто против его воли, будто не могли не касаться.

— Врешь, — она протянула руку и провела кончиками пальцев по его острой скуле, по высоким скулам, по жесткой линии челюсти, которую он так часто сжимал до скрежета. Спустилась к чувственным, твердым губам, обвела их контур, заставляя его замереть под ее касанием. — Ты боишься. И я знаю чего. Боишься, что я узнаю тебя настоящего. Того, что под маской. Боишься, что я останусь — и тебе придется делить со мной свое логово, свое сердце, свою вечность. И боишься, что я уйду — что я устану, сломаюсь, не выдержу твоей тьмы. Боишься, что я увижу то, что ты прячешь даже от самого себя. Свою слабость. Свою тоску. Свое одиночество.

— Ария… — ее имя прозвучало из его уст как стон. Его голос стал низким, опасным, предупреждающим. В нем звенела сталь, но под этой сталью дрожала натянутая струна, готовая лопнуть.

— Даркейн, — ответила она тем же тоном. Тем же глубоким, вибрирующим голосом, в котором не было ни капли страха, ни тени подчинения. Только вызов. Только правда.

Она сползла с подлокотника одним плавным движением, скользнув обнаженным телом по его бедру, и оказалась у него на коленях — верхом, лицом к лицу. Ее колени упирались в обивку кресла по бокам от его бедер. Ее обнаженная грудь почти касалась его груди, скрытой распахнутой рубашкой. Его руки дернулись и легли на ее талию — не удерживая, не направляя, просто касаясь, будто он боялся спугнуть видение. И Ария чувствовала, как дрожат его пальцы на ее коже, как нервно пульсирует жилка на его шее.

— Ты не тронешь меня первым, — сказала она, поднимая руки к его воротнику и начиная расстегивать пуговицы его рубашки. Одну. Вторую. Третью. Ее пальцы двигались неторопливо, дразняще, задевая горячую кожу. — Сегодня я буду командовать.

— Ты?.. — он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой, сломанной, больше похожей на гримасу боли и желания.

— Я, — она распахнула его рубашку и потянула вниз. Он нехотя, как во сне, высвободил руки, и тонкая ткань полетела на пол, к ее рубашке. Его торс открылся ей — широкие плечи, твердые, рельефные мышцы груди и живота, переходящие в дорожку темных волос, и — шрамы. Много шрамов. Белые, старые, бугристые, тонкие, пересекающиеся, как карта выживания. Его тело было полем битвы, и каждый рубец был историей, которую он никогда не рассказывал.

Ария подняла руки и провела пальцами по каждому шраму — медленно, изучающе, как слепой, который учится видеть мир кончиками пальцев. От ключицы, где белела тонкая нить, до рельефного живота. Ее пальцы скользили по неровностям, и каждое прикосновение отзывалось в нем дрожью. Он замер, не дышал, только его сердце колотилось так громко, что, казалось, было слышно по всей комнате.

— Этот, — она остановила палец на длинном белом рубце, пересекающем его левую грудь чуть выше сердца, — от удара мечом. Твой брат, да? — она знала это. Она видела его сны, его кошмары, наполненные криками и кровью.

Он не ответил, только желваки на скулах заиграли сильнее. Но связь не могла лгать — сквозь его щиты пробилась вспышка острой, старой боли. Да. Его брат.

— А этот? — ее пальцы скользнули ниже, к животу, туда, где пересекались три параллельные тонкие линии, как след от огромной лапы. Она провела по ним ногтем, и он коротко, резко выдохнул.

— Когти, — слово вырвалось у него сквозь сжатые зубы, и его руки на ее талии сжались крепче, почти до боли. — Тварь из другого мира. В Разломе.

— Ты убил ее? — Ария наклонилась и поцеловала шрам, провела по нему губами, чувствуя солоноватый вкус его кожи.

— Да, — выдохнул он ей в макушку.

— Ты убиваешь всех, кто причиняет тебе боль, — Ария подняла голову, ее глаза блестели в полумраке. Она снова коснулась губами его груди, на этот раз прямо над сердцем, где билась, колотилась его жизнь. — Но себя самого убить не можешь.

Он замер. Полностью. Его дыхание, его сердце, его магия — все на секунду остановилось. А потом по его телу прошла крупная дрожь. Пальцы на ее бедрах впились, оставляя синяки, но он не контролировал это — он просто держался за нее, как утопающий держится за соломинку.

— Что ты делаешь? — прошептал он, и в его голосе, в этом королевском, властном, ледяном голосе, впервые прозвучала растерянность. Почти детская. Почти беззащитная.

— Целую твои раны, — ответила Ария, и ее губы двинулись по его телу, от сердца вверх, к ключицам, от ключиц к шее. Оставляя влажную дорожку из поцелуев — нежных, медленных, обжигающих. — Все, что причиняло тебе боль. Все, что оставило след. Все, что ты носишь в себе годами, никому не показывая. Я целую это. Я принимаю это.

— Ария… — он закрыл глаза, и его голос дрогнул. Он не плакал. Темные короли не плачут. Но что-то в его лице сломалось, какая-то стена рухнула, и под ней оказалось нечто живое, настоящее, истекающее кровью.

— Открой глаза, — приказала она, отстраняясь и беря его лицо в свои ладони. Большие пальцы гладили его скулы. — Смотри на меня.

Он подчинился. Его алые глаза, влажные в уголках, встретились с ее глазами. Ария взяла его руки — тяжелые, сильные, дрожащие, — и положила их себе на грудь, прямо на сердце. Туда, где под кожей гулко, быстро, отчаянно бился ее пульс. В такт его.

— Чувствуешь? — спросила она, и ее голос был тихим, как дуновение ветра.

— Да, — выдохнул он. Его ладони, такие большие, что почти полностью закрывали ее грудь, ощущали каждый удар. Каждое «тук-тук», каждое «я-здесь».

— Это не долг. — Ария качнулась вперед, приблизив лицо к его лицу. — Не магия. Не принуждение. Это я, Даркейн. Я хочу, чтобы ты знал. Я хочу, чтобы ты поверил.

Он не ответил. Вместо этого его руки взлетели вверх по ее спине, притянули ее к себе — резко, порывисто, и его губы впились в ее губы. Он поцеловал ее сам, нарушая ее правило, но Ария не остановила его, потому что это было именно то, чего она добивалась. Это был не тот поцелуй, как раньше — не грубый, не собственнический, не нападающий, не поцелуй-клеймо. Этот был другим. Жадным, отчаянным, почти умоляющим. Он целовал ее так, будто боялся, что она исчезнет, что растает в лунном свете, если он не будет держать ее, если не зафиксирует это мгновение.

Ария ответила со всей страстью, что копила эти три дня. Языком, губами, всем телом. Ее пальцы запутались в его волосах, сжались, оттягивая его голову назад. Зубы прикусили его нижнюю губу. Она чувствовала его дрожь всем своим существом — его желание, тяжелое, пульсирующее, упирающееся ей в бедро; его страх, скрученный где-то в солнечном сплетении; его надежду, робкую, как первый росток. Через связь, через магию, через каждый дюйм соприкосновения кожи.

Она обхватила его лицо ладонями, отстранилась, разрывая поцелуй, и ее дыхание было тяжелым, прерывистым. С губ сорвалась тонкая ниточка слюны. Она посмотрела в его пьяные, пылающие глаза и прошептала:

— Я хочу тебя. Не потому, что должна. Не потому, что магия требует. Не потому, что таков договор. Потому что я хочу. Сама. Ты мне нужен, Даркейн. Весь. С твоими шрамами, с твоей тьмой, с твоими страхами. Нужен.

— Ария… — его голос сорвался, и в нем послышалось что-то, чего она никогда не слышала. Слом. Признание. Капитуляция.

— Ты хочешь меня? — спросила она, глядя ему прямо в душу, прожигая его взглядом насквозь.

— Ты знаешь, — он провел пальцами по ее спине, от лопаток до поясницы, оставляя горячие дорожки, и прижал ее еще крепче.

— Скажи, — потребовала она, и это было последнее слово в их войне. Она должна была услышать это. Не почувствовать через связь, не догадаться по взгляду. Услышать.

Он молчал секунду — длинную, бесконечную секунду, когда даже воздух замер между ними, даже тени перестали плясать на стенах, даже угли в камине замерцали тише. Он смотрел в ее глаза и видел там себя — маленького, испуганного мальчика, спрятанного за доспехами темного короля.

— Да, — сказал он наконец, и в этом одном коротком слове было все. Смирение. Отчаяние. Правда. — Я хочу тебя. Каждую ночь. Каждый час. Каждое мгновение с того дня, как увидел в первый раз. Я хочу тебя так, что это сводит с ума, что я не могу думать ни о чем другом, что я забываю о войнах и тронах, когда ты просто смотришь на меня.

Эти слова ударили в нее, как волна, и Ария почувствовала, как к глазам подступают слезы — горячие, соленые, счастливые.

— Хорошо, — она улыбнулась дрожащими губами и поцеловала его в уголок рта. — Потому что я хочу тебя тоже.

Она оседлала его удобнее, ее бедра раздвинулись шире. Она скользнула руками вниз по его торсу, к поясу его брюк, и начала расстегивать их — медленно, дразня, не отрывая взгляда от его глаз. Он не двигался, не помогал, не мешал — просто смотрел на нее, тяжело дыша, как зверь, загнанный в ловушку, из которой он не хотел выбираться. Его руки на ее бедрах дрожали, пальцы гладили кожу, как драгоценность.

Она освободила его от одежды одним движением, и ее дыхание перехватило. Она приподнялась на коленях и, глядя ему в глаза, медленно, до головокружения медленно, опустилась на него сама. Без его помощи, без его приказа. Она приняла его в себя — до конца, до упора, до вспышки алого света, которая взорвалась за веками. Она почувствовала, как он заполняет ее всю — не только тело, но и разум, и душу, как магия вокруг них вспыхивает алым пламенем, окутывая их коконом, искрясь на кончиках пальцев, как мир сужается до одной точки — их тел, их дыхания, их сердец, бьющихся в едином ритме.

Даркейн застонал. Этот стон вырвался из самой глубины его груди, низкий, гортанный, животный, и в нем было столько боли и облегчения, столько отчаяния и наслаждения, что у Арии сжалось сердце.

— Тише, — прошептала она, начиная двигаться. Медленно, ритмично, как волна, накатывающая на берег. Ее бедра поднимались и опускались, задавая темп. — Сегодня ты не командуешь, мой король. Сегодня — я. Просто чувствуй.

И он подчинился. Он, повелевающий армиями, заставляющий трепетать королей, — он откинул голову на спинку кресла и просто чувствовал. Руки на ее бедрах сжимались и разжимались, пальцы впивались в нежную кожу, оставляя синяки, но он не пытался перехватить контроль. Он смотрел на нее снизу вверх — темный король, властелин пепла, человек, которого боялись миллионы, — и в его алых глазах пылало обожание. Чистое, незамутненное, как пламя свечи.

Ария двигалась быстрее, чувствуя, как внутри затягивается тугой, раскаленный узел. Ее дыхание стало частым и громким, с губ срывались стоны — сначала тихие, потом все громче и свободнее. Ее голова откинулась назад, волосы рассыпались по спине. Пальцы вцепились в его плечи, ногти впились в кожу, оставляя красные дорожки. Она чувствовала себя живой, всесильной, свободной.

— Смотри на меня, — приказал он, когда она закрыла глаза от накатывающего удовольствия.

— Ты не командуешь, — напомнила она, но глаза открыла. И встретилась с его взглядом.

И он улыбнулся. Впервые за много дней. Настоящей улыбкой — без насмешки, без холода, без кривой иронии. Уголки его губ дрогнули и поползли вверх, и в этой улыбке было что-то такое уязвимое, такое мальчишеское, что у Арии сердце пропустило удар.

— Ты сведешь меня с ума, женщина, — сказал он хрипло, с нежностью, которой она не ожидала от темного короля.

— Уже свела, — ответила она, ускоряя ритм до неистового.

Он кончил первым — с низким рыком, переходящим в хриплый крик, с таким отчаянием, будто боялся, что это в последний раз, что она сейчас растворится, исчезнет, оставив его одного. Его тело выгнулось дугой, пальцы впились в ее бедра до боли. Ария почувствовала его оргазм как свой — магия между ними взорвалась, удваивая, утраивая ощущения, и она закричала, выгибаясь в его руках, чувствуя, как мир рассыпается на миллионы алых искр, как ее тело перестает ей принадлежать, как душа на мгновение покидает тело, чтобы слиться с его душой.

Они рухнули обратно в кресло — мокрые от пота, дрожащие, задыхающиеся, живые. Никогда еще Ария не чувствовала себя такой живой. Она лежала на его груди, чувствуя, как его сердце колотится под ее щекой — тяжелые, гулкие удары, постепенно замедляющиеся. Его руки обнимали ее, большие и горячие, — нежно, почти благоговейно, как что-то невероятно хрупкое и дорогое.

— Ты победила, — прошептал он минуту спустя, целуя ее в макушку и вдыхая запах ее волос.

— В чем? — спросила она, не поднимая головы, чертя пальцем узоры на его влажной груди.

— В этой глупой войне, которую я начал, — его пальцы прошлись по ее спине, вдоль позвоночника, от шеи до самого копчика, и обратно. — Я думал, что смогу держать дистанцию. Думал, что ты — просто пункт в договоре. Думал, что смогу отпустить, когда придет время.

— И? — она подняла голову и посмотрела на него. Ее щека раскраснелась, волосы прилипли к вискам, глаза блестели.

— И не могу, — он коснулся губами ее лба в долгом, теплом поцелуе. — Ты — не долг, Ария. Ты — выбор. Мой личный, эгоистичный выбор. Хотя я не собирался его делать. Я запретил себе это.

— Глупый, — она улыбнулась, и в ее улыбке было море нежности. — Выбор не всегда планируют на военном совете. Иногда он просто случается. Как ливень. Как падающая звезда.

— Со мной ничего не случается просто так, — он перевернул их одним сильным движением, подхватывая ее на руки вставая с кресла и укладывая на кровать. Огромную, с балдахином из черного бархата. Он лег сверху, накрывая ее своим телом, как живым щитом, и его глаза горели в темноте. — Но с тобой — случается. И это…

— Что? — она обвила его шею руками.

— Страшно, — признался он шепотом. — Приятно-страшно. Как падение с высокой башни, когда не знаешь, есть ли внизу вода или камни.

— Я поймаю, — прошептала Ария, обнимая его крепче, прижимая к себе. — Обещаю тебе, Даркейн. Я поймаю тебя.

Он не ответил. Просто лежал на ней, тяжелый, горячий, и дышал в изгиб ее шеи. Ария гладила его по широкой спине, чувствуя каждый шрам, каждую мышцу, каждое биение его сердца, отдающееся в ее груди.

Они так и уснули — сначала в кресле, а потом он перенес ее, сонную, на кровать, и там они переплелись телами, душами, магией в один неразрывный узел.

Утром Ария проснулась от ощущения полета. Она плыла по воздуху, прижатая к горячей груди. Даркейн нес ее на руках обратно в кровать из ванной, куда, видимо, относил ее, сонную, чтобы омыть теплой водой. Он уложил ее на прохладные простыни, укрыл одеялом до подбородка и лег рядом, притянув к себе, как самую большую драгоценность.

— Ты остаешься, — сказал он, и это было утверждение, приказ, мольба — все сразу.

— Остаюсь, — Ария зевнула, устраиваясь у него под боком и закрывая глаза. — Но только если ты перестанешь убегать.

— Я не убегал, — он притянул ее ближе, уткнувшись носом в ее волосы, вдыхая ее запах.

— Врал, — поправила она сонным голосом. — Ты убегал от чувств. От меня. От себя.

— Больше не буду, — пообещал он, и его голос звучал как клятва.

— Докажи, — прошептала Ария, проваливаясь в сон.

— Докажу, — ответил он, целуя ее в висок. — Каждый день буду доказывать.

Они спали до полудня — впервые вместе, без страха, без игр, без приказов. Спокойно и умиротворенно, как пара, прожившая вместе вечность.

И когда Ария проснулась окончательно, разбуженная солнечным лучом, пробившимся сквозь неплотно задернутые портьеры, он все еще был рядом. Лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на нее. Смотрел долго, не отрываясь, с выражением, которое она не могла назвать иначе как счастьем. И улыбался — уголками губ, но глазами.

— Ты здесь, — сказала она осипшим со сна голосом, все еще не веря до конца.

— Я здесь, — ответил он, касаясь губами ее века. — И никуда не уйду. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

— Обещаешь? — как ребенок, спросила она.

— Обещаю, — он взял ее руку, переплел их пальцы и поднес к своим губам. — Впервые за много лет — обещаю.

Ария смотрела на их переплетенные пальцы — его, смуглые и сильные, и свои, бледные и тонкие, — и чувствовала, как внутри, где-то под сердцем, разливается тепло. Не то, адреналиновое, от магии страсти. Другое — тихое, глубокое, настоящее. Похожее на свет.

— Как ты думаешь, — спросила она тихо, — у нас есть шанс?

— На что? — его большой палец гладил ее ладонь.

— На счастье, — она подняла глаза на него. — Обычное, человеческое счастье. Без войн и интриг. Чтобы просыпаться вместе и пить чай на веранде.

Он молчал долго — так долго, что Ария уже пожалела о своем вопросе.

— Не знаю, — сказал он наконец, и голос его был честным, серьезным, без королевской бравады. — Я не знаю, что такое счастье. У меня никогда его не было. Но я готов попробовать, Ария. Ради тебя.

— Ради нас, — поправила она, сжимая его пальцы.

— Ради нас, — повторил он, и в его алых глазах загорелся огонь. Тот самый огонь, который она увидела в ту первую ночь, — но теперь в нем не было ни капли холода. Только тепло. И надежда.

И где-то вдалеке, за стенами черного дворца, впервые за долгое время, взошло солнце, заливая пепельные пустоши золотым светом.