Глава 9

Тишина в тронном зале была не просто тишиной — она была густой, вязкой, как мед, но холодной и липкой, как страх. Казалось, сам воздух загустел, превратился в желе, и каждый вдох давался с трудом. Факелы на стенах не трещали — они горели ровно, беззвучно, словно боялись нарушить это безмолвие. Даже тени, обычно живые и игривые в этом зале, замерли, притаились по углам, как испуганные звери. Никто не кашлял, не перешептывался, не шелестел одеждой. Двор замер, обратившись в статуи, в восковые фигуры. И в центре этого безмолвного представления, у дальней стены, в тени трона, стояла она. Ария. Ее место, как велел этикет, было чуть позади и на полшага ниже массивного золотого возвышения — ровно столько, чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения в ее статусе. Она не королева. Не невеста. Не избранница. Она — просто тело. Просто сосуд для проклятой магии, которая связывала ее с ним невидимой, но неразрывной цепью. Временная необходимость, которую терпят до тех пор, пока она не выполнит свою функцию и не перестанет быть нужной. По крайней мере, так говорили придворные, так говорили протокол и злые языки. И она ненавидела это место каждой клеточкой своего существа. Ненавидела до дрожи в коленях и комка в горле, до желания закричать или вцепиться ногтями в каменную стену, чтобы хоть как-то выплеснуть это липкое, удушающее чувство. Но сегодня к привычной ненависти примешивалось что-то новое. Что-то острое и холодное, скребущееся под ложечкой, как голодный зверек. Тревога. Предчувствие беды, от которого немели кончики пальцев и становилось трудно дышать. С самого утра, с того момента, как она узнала о прибытии посла из Эрвинского королевства, внутри поселился этот липкий страх. Она перевела взгляд на трон. Даркейн сидел на нем, как изваяние из черного мрамора — холодный, величественный, пугающе прекрасный. Его королевская мантия, расшитая серебряными нитями в виде терновых ветвей, тяжелыми складками спадала на пол. Корона-венец из черненого серебра, напоминающая сплетенные когти, низко сидела на лбу, бросая глубокую тень на глаза. Маска идеального короля, отточенная годами правления, сидела на нем сегодня безупречно. Никто в этом зале не заметил бы, как напряжены его плечи, скрытые черным бархатом, как желваки ходят под бледной кожей на острых скулах, как длинные, унизанные тяжелыми перстнями пальцы мертвой хваткой впиваются в подлокотники из черного дерева, так что побелели костяшки. Никто не заметил бы, как в глубине его зрачков, за холодной сталью векового льда, плещется раскаленная, готовая выплеснуться магма. Но Ария замечала. Она научилась читать его, как самую ценную и самую опасную книгу. Она знала каждый оттенок его молчания, каждый жест, каждый вздох. Она видела его злым, жестоким, нежным, ранимым, безумным. И сейчас она видела, что он в ярости. В той самой страшной, безмолвной ярости, которая предвещала бурю. Посол, застывший перед троном, был полной противоположностью этому темному величию. Высокий, светловолосый, с неестественно белой кожей и бледно-голубыми, почти прозрачными глазами, он источал фальшивое обаяние. Улыбка, застывшая на его тонких губах, была хищной, как у змеи, а масляные глаза то и дело скользили в ее сторону, обволакивая липким, оценивающим взглядом. От этого взгляда Арию передергивало, ей хотелось закутаться в плащ-невидимку, исчезнуть, раствориться в тенях. Он говорил нараспев, растягивая гласные, как читал любовную балладу, но каждое его слово было холодным и острым, как хирургический скальпель. — … и посему, мой всемилостивейший господин, король Эдвин Второй, выражает свое глубочайшее и самое искреннее сожаление, — посол театрально поклонился, прижав руку к сердцу, но в этом поклоне было больше издевки, чем уважения. Скорее, это был поклон актера, завершившего блестящий монолог, — что брачный контракт, торжественно подписанный и скрепленный магическими печатями между нашими великими королевствами два года, три месяца и семнадцать дней назад, был столь вероломно и грубо нарушен лично вашим величеством. Он замолчал, наслаждаясь произведенным эффектом. Тишина в зале стала звенящей. Ария почувствовала, как сердце сначала пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, гулко и часто. Что он несет? Какой контракт? Она ничего не понимала. Посол же, выдержав паузу, продолжил, и каждое его слово било, как хлыст: — Девица Ария из древнего рода Аристеев, ныне находящаяся в стенах вашего дворца, была торжественно обещана моему господину в законные жены и будущие королевы Эрвинского королевства. Ее похищение вашими вооруженными людьми из родового поместья под покровом ночи, вопреки всем законам гостеприимства и магического права, есть не что иное, как прямой акт агрессии. Это оскорбление, которое смывается только кровью. Ария похолодела. Кровь отхлынула от ее лица, и ей показалось, что мраморный пол уходит у нее из-под ног. Что? Этого не может быть. Это какая-то ошибка, глупая, нелепая ложь. Она судорожно перевела взгляд на Даркейна, ища в его лице подтверждение абсурдности этих слов. Но его лицо оставалось непроницаемым, лишь магия вокруг него вздрогнула и начала закручиваться черным, едва заметным глазу дымом. Свечи в многоярусных люстрах синхронно дрогнули и замигали, а тени на стенах ожили и зашевелились, словно пытались убежать от своего хозяина. — Девица Ария, — голос Даркейна прозвучал ровно и холодно, как зимний ветер над замерзшим озером. Казалось, он даже не повысил его, но от этого тона у Арии мурашки побежали по спине. — Никогда не была никому обручена. Ее род не заключал никаких брачных контрактов с королем Эдвином. Вы лжете, и ваша ложь настолько же груба, насколько вы сами ничтожны. — О, ваше величество, как вы можете быть столь категоричны? — посол ничуть не смутился. С видом фокусника, достающего кролика из шляпы, он извлек из-за пазухи свиток пергамента, перевязанный алой, явно магической лентой с тяжелой сургучной печатью. Он развернул его, как знамя, демонстрируя всем присутствующим ровные строчки, написанные золотыми чернилами. — Вот, извольте видеть. Подлинный документ, заверенный по всем правилам. Вот эта подпись — это подпись лорда Аристея, отца девицы, удостоверенная магическим оттиском его ауры. А вот это, — он торжествующе ткнул пальцем в еще одну печать, — печать вашего покойного дяди, предыдущего короля. Да примет его Бездна. Все законно, все по правилам, все засвидетельствовано. Ария смотрела на пергамент во все глаза, и мир вокруг нее начал рушиться. Она узнала бы эту витиеватую подпись отца из тысячи. Этот характерный росчерк, эту завитушку на букве «А». Но отец никогда, ни единым словом, ни намеком, не говорил ей об этом. Он не мог так поступить с ней. Не мог продать, как породистую кобылу, этому напыщенному индюку Эдвину! Это немыслимо. Этого просто не может быть. — Дешевый обман, грубая фальшивка, которую даже новичок-артефактор раскусит за секунду, — бросил Даркейн, не вставая с трона. Его голос стал еще тише, что было самым страшным признаком надвигающейся грозы. — Ваше величество, — посол снова прижал руку к сердцу, и его показная искренность граничила с откровенным фарсом, — я готов поклясться жизнью моего господина, богами и магией, что этот документ — истинная правда. Девица Ария была обещана королю Эдвину и принадлежит ему по закону за два долгих года до того, как ваши люди насильно, связав и усыпив магией, привезли ее в ваш дворец для ваших… ну, скажем так, личных нужд, о которых ходят столь пикантные слухи. Он многозначительно повел бровью в сторону Арии, и его масляный взгляд стал еще более липким и отвратительным. — Она была выбрана по праву крови, — ледяным тоном, от которого, казалось, на стенах выступил иней, ответил Даркейн. Он медленно поднялся с трона, и его фигура, высокая и грозная, заслонила собой свет. — Древнему праву, которое выше ваших бумажек и контрактов. И мое право, как короля, — приоритетно перед правом любого другого. Это аксиома, которую даже вашему скудоумному господину следовало бы знать. — Право крови? — посол осмелился усмехнуться, и в этой усмешке, в этом оскале идеально белых зубов, было что-то настолько мерзкое, что Арии захотелось отшатнуться. — Право крови, ваше величество? Или право похоти? Говорят, вы не можете оторваться от этой девушки ни на минуту. Говорят, что она, не имея за душой ни магии, ни знатного происхождения, достойного королевского ложа, каким-то непостижимым образом привязала вас к себе. Простой, как деревенская девка, но, видимо, весьма… искусной. Говорят, сам Темный Король, гроза всего континента, потерял от нее голову и превратился в подкаблучника. Последнее слово он произнес почти шепотом, но в гробовой тишине зала его услышали все. Это было точкой невозврата. Ария физически почувствовала, как магия Даркейна вскипела, выплеснувшись из-под контроля невидимой, но сокрушительной волной. Все свечи в огромном зале разом погасли, захлебнувшись воском и тьмой. Тьма, густая и осязаемая, как живое существо, сгустилась по углам, превращаясь в клубящиеся, зловещие силуэты, которые тянули свои призрачные руки к послу. Стражники в тяжелых латах попятились, инстинктивно хватаясь за мечи, но клинки в ножнах задрожали и раскалились докрасна. Придворные замерли, боясь даже дышать, превратившись в соляные столпы. Воздух наполнился запахом озона и пепла, стало трудно дышать. — Убирайся, — голос Даркейна ударил, как плеть. Как раскат грома в горах. Он спускался с трона медленно, шаг за шагом, и каждый его шаг отдавался в тишине глухим похоронным звоном. — Убирайся из моего королевства прочь, собака, пока я не сжег тебя дотла вместе с твоим фальшивым договором. Твой пепел развеют над выгребной ямой, а твоего короля я предупрежу единственный раз: еще одна такая выходка, и я сотру его жалкое королевство в порошок. Посол побледнел так, что его кожа стала почти прозрачной. Его надменная улыбка сползла с лица, обнажив страх — животный, липкий ужас, который перекосил его черты. Но он не отступил. Он пришел сюда за скандалом, и он его получит. Его глаза, как два мутных стекла, снова скользнули к Арии, которая, прижавшись спиной к холодному камню стены, пыталась унять бешеное сердцебиение. Он улыбнулся ей — масляно, самодовольно, как шулер, держащий козырь в рукаве, как палач, предвкушающий казнь. — Девица, — обратился он к ней напрямую, и его вкрадчивый, медвяный голос резанул по нервам. Своим обращением он перешагнул через все протоколы, обращаясь не к королю, а к ней, как к равной, как к свободной. — Вы знали о договоре? Вас поставили в известность о том, что ваш отец, движимый заботой о вашем будущем, нашел вам блестящую партию? Или же вас, наивное дитя, просто поставили перед фактом, когда грубые солдаты выволакивали вас из постели? Все взгляды в зале, сотни испуганных, любопытных, злорадных глаз, обратились к Арии. Она чувствовала их кожей, как раскаленные иглы. Она стояла, вжавшись в стену, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать, мешая думать. Ее ладони, прижатые к холодному камню, были ледяными и влажными. Она не знала. Она ничего не знала! Отец молчал, мать плакала последние недели перед тем, как за ней пришли, но она списывала это на свою обычную меланхолию. Солдаты ворвались в их дом среди ночи, перевернули все вверх дном, выволокли ее, полуодетую, босую, напуганную до полусмерти — и никто не произнес ни слова о каком-то Эдвине, о каком-то контракте. Никто! — Я… — начала она, сглотнув вязкую слюну, пытаясь вытолкнуть из пересохшего горла хоть слово. Ее голос прозвучал жалко, надтреснуто. — Она. Ничего. Не должна. Тебе. Отвечать, — Даркейн прорычал каждое слово отдельно, прерывисто, словно выплевывая яд. Он спустился с последней ступени и теперь стоял между послом и Арией, заслоняя ее собой, как скала. Его аура, черная и багровая, пылала вокруг него, закручиваясь в спирали. — Я обращаюсь к свободной, благородной женщине, — посол, набравшись храбрости или, скорее, отчаянной наглости, сделал шаг в сторону, пытаясь обойти Даркейна и снова увидеть Арию. И Даркейн замер, скованный яростью и чудовищным, диким страхом. — Которая, по вашим же собственным законам, ваше величество, имеет неотъемлемое право выбора. Если девица Ария, находясь в здравом уме и трезвой памяти, свободной, без магического и физического принуждения, подтвердит перед лицом этого благородного собрания, что вышеупомянутый договор был заключен без ее ведома против ее воли, мой господин готов великодушно… — Ничего он не готов, — голос Даркейна стал тихим. Обманчиво мягким, как шепот, как шелест шелка перед смертельным ударом кинжалом. Этот тон Ария научилась распознавать очень быстро. Это был не гнев. Это был приговор. — Последний раз говорю, посол: убирайся. Или тот факт, что ты являешься дипломатом, не спасет тебя. Ты останешься здесь навсегда. Вмурованным в стену этого зала как напоминание о глупости твоего короля. Посол побледнел еще сильнее — теперь его лицо было белее мела, — и наконец инстинкт самосохранения победил дипломатическую наглость. Он скомкал пергамент, отвесил короткий, почтительный, на этот раз совершенно искренний поклон и попятился к выходу, пятясь, как нашкодивший слуга, не сводя своих бледных глаз с Арии до самого последнего момента, пока тяжелые створки дубовых дверей не захлопнулись за ним с глухим, роковым стуком. Тишина, навалившаяся на зал после того, как стихло эхо от закрывшейся двери, была хуже любой брани. Она была ватной, плотной, звенела в ушах. Ария закрыла глаза, пытаясь перевести дыхание, чувствуя, как дрожат колени. Она не знала. Она правда не знала. Ее отец… как он мог? Как он мог так с ней поступить? Мысли кружились в голове бешеным хороводом, и ее начало подташнивать. И в этот момент, когда она хотела опереться рукой о стену, чтобы не упасть, она почувствовала, как стальная хватка сжимает ее запястье. — Ты идешь со мной. Немедленно, — голос Даркейна прозвучал у самого уха. Он не смотрел на нее. Он смотрел вперед, туда, где только что скрылся посол, и в его глазах все еще клубилась Тьма. Он потащил ее за собой через весь зал, сквозь расступающуюся толпу придворных. Они расходились перед ним, как море перед пророком, боясь даже коснуться краем одежды. Ария спотыкалась, пытаясь поспеть за его широкими, яростными шагами, ее туфельки скользили по мраморному полу, но он не сбавлял темпа, не оборачивался. Его рука держала ее запястье мертвой хваткой, почти до боли. — Куда ты меня тащишь? Что ты делаешь? — выдохнула она, пытаясь вырвать руку, но тщетно. Он не ответил. Ни слова. Только его челюсти были сжаты так, что на скулах вздулись желваки. Они пронеслись по бесконечным коридорам, освещенным редкими магическими светильниками, по винтовым лестницам, где гуляло эхо их шагов, по галереям с портретами мертвых королей, которые, казалось, провожали их осуждающими взглядами. Стражники у дверей отворачивались и вжимались в стены, не смея не то что спросить, а даже просто посмотреть в их сторону. Наконец они остановились перед тяжелой, дубовой дверью, украшенной искусной резьбой в виде сплетающихся в битве драконов. Даркейн толкнул ее плечом, и дверь с тяжелым скрипом распахнулась. Он втащил Арию внутрь библиотеки — огромного, многоярусного зала, заполненного тысячами книг. Дверь за ними захлопнулась с оглушительным грохотом, от которого зазвенели стекла в высоких стрельчатых окнах. Замок врезался в пазы со звуком удара меча о меч — резко, жестко, отсекая их от всего остального мира. Темнота библиотеки встретила их запахом вековой пыли, старого пергамента, воска и сухих трав. Это был запах знаний и времени, запах тайн. Только лунный свет, серебряный и холодный, лился в высокое, от пола до потолка, окно, отбрасывая длинные, искаженные тени от книжных шкафов на паркетный пол. Даркейн отпустил ее запястье — резко, брезгливо, как будто обжегся о раскаленное железо, — и, не говоря ни слова, отошел к окну, встав к ней спиной. Его плечи под черным бархатом ходили ходуном от тяжелого, сбивчивого дыхания. Ария растирала покрасневшую, ноющую кожу на запястье, где, она была уверена, завтра проступят синяки, и смотрела в его напряженную спину. Тишина между ними была наполнена недосказанным. И первым ее нарушила она. Ее голос прозвучал тихо, но твердо, без дрожи: — Ты ревнуешь. Это не было вопросом. Это была констатация факта, простая и жестокая, как пощечина. Он развернулся. Его движение было резким, порывистым, как бросок хищника. Лунный свет упал на его лицо, и Ария увидела его глаза. В них горело алое, яростное пламя, ярче, чем когда-либо прежде, — сама магия выплескивалась наружу, выдавая его с головой. — Ревную? — он усмехнулся, и эта кривая, злая усмешка, полная боли и сарказма, была страшнее крика. — Не льсти себе, девочка. Я не ревную. Я в ярости. В слепой, бешеной ярости! Этот червь, этот слизняк посмел явиться в мой дворец, стоять на моей земле, дышать моим воздухом и заявлять свои права на то, что по праву принадлежит мне! — Я не вещь, чтобы «принадлежать» тебе, — ее ответ прозвучал, как удар хлыста. Тверже, чем она сама ожидала. Злость на отца, на посла, на самого Даркейна — вся эта гремучая смесь придала ей сил. — Я не земельный надел, не мешок золота и не породистая лошадь, чтобы на меня можно было «заявлять права». — Не принадлежишь? — он шагнул к ней, и Ария инстинктивно отступила. Не от страха, нет, — скорее, от того первобытного ощущения опасности, которое исходит от разъяренного зверя. — Ты правда так думаешь? Она отступала, а он наступал — медленно, неумолимо. Его аура, почти видимая в лунном свете, давила на нее тяжелым одеялом. Стулья с высокими резными спинками, маленькие инкрустированные столики для чтения, высокие подставки для книг летели в стороны, с грохотом опрокидываясь на пол, не в силах преградить ему путь. Он не обходил их — просто отбрасывал легким движением магии или сметал корпусом, не замечая. Ария пятилась, пока не уперлась спиной в огромный книжный шкаф — тяжелый, дубовый, в три человеческих роста, уходящий к самому потолку, заставленный древними фолиантами. От удара из ее легких вышибло воздух, а с верхней полки сорвалось несколько тяжелых книг и с глухим стуком упало к ее ногам. И тут он оказался рядом. Навис над ней, прижал ее к шкафу всем своим телом, лишая движения, лишая возможности дышать. От него пахло морозом, дымом и кожей. Его правая рука взметнулась вверх, и его большая, горячая ладонь легла на ее горло — нет, не сдавливая, не причиняя боли. Просто держа, как напоминание о его власти, как угрозу, как самое интимное и самое страшное оружие. Его большой палец медленно, почти нежно, погладил бьющуюся на шее жилку. — Ты. Моя, — выдохнул он прямо в ее приоткрытые губы, и его дыхание, жаркое и тяжелое, обожгло ее лицо. Он прорычал это, как заклинание, как аксиому, не подлежащую обсуждению. — Даже если ты ненавидишь это признавать, даже если будешь кричать «нет» до хрипоты в своем прелестном горле. Ты — моя. Твоя душа, твое тело, твоя дерзость, твоя боль — все это принадлежит мне. — Я — не вещь, — упрямо повторила Ария, глядя ему прямо в глаза. В его пылающих, безумных глазах она видела свое отражение — бледное, с расширенными от страха и какого-то непонятного, дикого возбуждения зрачками. — Я — не твоя собственность. Ты не можешь заявить на меня права, как на кусок земли. — Могу, — его голос стал ниже, глубже, в нем появились опасные, вибрирующие ноты. Он убрал руку с ее горла и провел кончиками пальцев по ее шее, по изящной линии ключицы, туда, где в вырезе платья билась жилка. Его пальцы скользнули ниже, к краю выреза, ныряя под шелк. — И делаю это, Ария. Каждую чертову ночь. Каждое проклятое утро. Каждый раз, когда ты, сжимая простыни в кулаках, выкрикиваешь мое имя, захлебываясь от удовольствия. — Я кричу не твое имя, — соврала она, вскидывая подбородок. Это была глупая, детская ложь, но она не могла позволить ему выиграть и этот раунд. — Лжешь, — выдохнул он, и в следующее мгновение наклонился и впился губами в ее шею — не нежно, а жестко, требовательно, кусая чувствительную кожу. Ария вскрикнула — больше от неожиданности и острого, пронзившего все тело ощущения, — и инстинктивно вцепилась пальцами в его плечи, разрывая дорогую ткань камзола. — Ты ревнуешь к призраку, — выдохнула она, когда он, наконец, отстранился, оставив на ее шее пылающий след. Ее голос дрожал. — К мужчине, которого я никогда в жизни не видела. К смехотворному договору, о котором я даже не знала до этой минуты! Это безумие, Даркейн! — Он. Хотел. Тебя, — в его голосе прозвучала такая боль, такая неприкрытая, обнаженная мука, что у Арии сжалось сердце. Он не просто злился. Он страдал. — Этот Эдвин, этот ничтожный королек. Он хотел тебя, мечтал о тебе еще до того, как я узнал о твоем существовании. Если бы не мои люди, если бы не право крови, ты была бы сейчас не здесь, со мной, а там, в его ледяном дворце. Он мог бы… — он запнулся, его голос сорвался на хрип. — Он мог бы обладать тобой. Целовать эти губы. Касаться этой кожи. Слышать твой смех. Быть тем, кто заставляет тебя стонать по ночам. — Но ведь не обладал же! — Ария, пересилив себя, подняла дрожащую руку и коснулась его щеки, пытаясь заставить его замолчать, успокоить. Но он дернул головой, отстраняясь от ее прикосновения, как от яда. — Мог бы, — упрямо повторил он, и в его алых глазах, в самой их глубине, Ария впервые увидела это. Не ярость, не темное безумие. Страх. Самый обыкновенный, липкий, всепоглощающий страх. Не перед врагами, не перед проклятием, не перед смертью. Перед тем, что она могла принадлежать другому. Что он мог опоздать. И тут на Арию снизошло озарение, ясное и чистое, как этот лунный свет. — Ты боишься, — прошептала она, все еще не веря своему открытию. — Ты, Темный Король, который сжигал города и стирал армии в пыль, боишься, что я уйду. Что, узнав о договоре, я выберу его. Этого незнакомого Эдвина. Выберу его вместо тебя. — Он лучше меня, — слова падали тяжелыми булыжниками в тишину библиотеки. Даркейн устало потер лицо ладонью, словно пытался снять с себя маску, которая приросла к коже. — Он богат, его казна ломится от золота. Молод и хорош собой, как смазливая картинка. Он не проклят темной магией, не слышит по ночам голоса Бездны в своей голове. Он не убивал собственных братьев, чтобы расчистить себе путь к трону. И он никогда, слышишь, никогда не заставлял тебя стоять, обнаженной и дрожащей, перед всем двором, как трофей. — Ты все это сделал, — тихо согласилась Ария. Он говорил правду. Жестокую, уродливую правду. — Да, я, — он посмотрел на нее, и в его взгляде читалось отчаяние. — Все это сделал я. И я не могу обещать, что не сделаю еще хуже. Я не умею быть хорошим, Ария. Никогда не умел. Я умею только брать, требовать, подчинять и причинять боль. Это у меня в крови. Это — моя суть. — А я умею только сопротивляться, — она сделала шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. — Огрызаться, выводить тебя из себя, бороться до последнего. Я тоже не умею быть хорошей. Так откуда ты взял, что твой благообразный король Эдвин был бы рад видеть рядом с собой женщину, которая скалится, как волчица, и не склоняет головы? Ему бы это быстро надоело. — Это не ответ, — он покачал головой, но в его глазах уже что-то дрогнуло. Лед начинал таять. — Это не оправдание, — кивнула она. — Это факт. Мы оба сломаны, Даркейн. Ты — своей магией, своим проклятым прошлым, своей чертовой короной, которая тяжелее горы. Я — тем, что меня украли, разлучили с семьей, унизили, поставили на цепь, как собачонку, привязали магией, в которой я ни черта не понимаю. Но вместе, — она взяла обе его руки в свои и сжала их, чувствуя, как он напряженно замер, — вместе мы можем стать чем-то целым. Две половинки одной сломанной души. Понимаешь? Мы не должны быть идеальными. Мы просто должны быть вместе. Он смотрел на нее долгим, изучающим взглядом, в котором смешались недоверие, надежда и боль. Словно он впервые увидел не просто тело, сосуд, временную необходимость, а ее. Целиком. Душу, сердце, разум. — Ты серьезно? — спросил он, и его голос дрогнул, выдавая ту самую уязвимость, которую он так тщательно скрывал. — Абсолютно, — выдохнула Ария. — Я никогда не была более серьезна, чем сейчас. И тогда он сломался. Шагнул к ней — не хищником, не повелителем, а просто мужчиной, потерянным и напуганным. Его ладони, все еще дрожащие, обхватили ее лицо с невероятной, пронзительной нежностью. Большие пальцы скользнули по скулам, стирая слезы, которые Ария сама не заметила. — Я не заслуживаю тебя, — прошептал он, и в этом надтреснутом шепоте было столько раскаяния и боли, что сердце Арии разорвалось на миллион осколков. — Ты — свет, Ария. А я — тьма, которая этот свет поглощает. — Не тебе решать, кого я выбираю, — ответила она, обвивая руками его шею и притягивая к себе. — Ты, кажется, хотел, чтобы я осталась по своей воле? Так вот мое решение, мой король. И он поцеловал ее. Это был не тот поцелуй-приказ, не тот грубый и собственнический захват, к которому она привыкла. Этот поцелуй был совсем другим. Отчаянным. Голодным. Глубоким. Как будто она была последним глотком воды в бесконечной, выжженной солнцем пустыне. Как будто он верил, что она может исчезнуть, испариться утренним туманом, если он позволит себе разомкнуть губы хоть на мгновение. Его язык сплетался с ее языком в безумном, жарком танце, и в этом танце не было власти и подчинения, была только общая, разделенная на двоих страсть. Ария ответила со всем пылом, на который была способна. Губами, языком, всем своим телом. Она еще сильнее прижалась к нему, чувствуя, как бешено колотится его сердце напротив ее собственного, как его руки, словно обезумев, лихорадочно скользят вниз по ее спине, обхватывают ягодицы, поднимают ее, подсаживая. Она ожидала почувствовать холод мрамора стола, но вместо этого спиной ощутила неровную поверхность книг, которые посыпались на пол каскадом, когда он одним нетерпеливым, сметающим движением руки сбросил их на пол. Ария охнула и чуть не упала, но он удержал ее, встав между ее разведенных ног, крепко фиксируя ее бедра на стопке фолиантов. — Останься, — выдохнул он в пространство между их губами. Это слово прозвучало совсем по-другому, не так, как обычно. Ария замерла. Ее тело, горевшее секунду назад, превратилось в натянутую струну. — Что? — переспросила она, боясь поверить. Это было больше похоже на сон, чем на реальность. — Останься со мной по своей воле, — повторил он, отстраняясь ровно настолько, чтобы она могла видеть его лицо, его глаза — алые, пылающие, но при этом полные такой неприкрытой уязвимости, что у нее перехватило дыхание. — Хотя бы на эту ночь. Только на одну эту ночь. Не потому, что я приказал тебе и ты связана магией. Не потому, что ритуал требует твоего присутствия и близости. Не потому, что ты боишься меня и последствий. А просто потому, что ты… хочешь. Сама. Меня. Ария смотрела в его лицо, искаженное мукой ожидания, и чувствовала, как внутри нее, в сердце, рушатся последние неприступные бастионы. Он просил. Впервые в жизни. Не отдавал приказы, не требовал покорности, не угрожал стереть с лица земли всех, кто ей дорог. Он просто просил. И эта просьба, исходившая от самого могущественного и самого страшного существа в этом мире, была самым сильным и самым смиренным актом любви, который она когда-либо видела. — Я никуда не уйду от тебя, — сказала она тихо, но твердо, и ее голос, как теплый ветер, разогнал ледяную стужу в его взгляде. Она снова коснулась его щеки, и на этот раз он не отстранился. Напротив, он прикрыл глаза и, как огромный хищный кот, потерся о ее ладонь. — Не сегодня. Не завтра. Не через месяц, когда тебе это снова надоест. Ты застрял со мной, Даркейн. Прими это как данность. Он закрыл глаза, и Ария увидела, как вздрагивают его длинные, черные ресницы, на которых, словно алмазы, застыли слезы. Никто бы не поверил, что Темный Король может плакать. Но она видела. И это зрелище навсегда отпечаталось в ее сердце. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, Ария, — прошептал он сдавленно, уткнувшись лицом в ее волосы. — Представляю, — она улыбнулась дрожащей улыбкой. — То же самое, что и ты делаешь со мной. Разрушаешь до основания. И собираешь из пепла заново. Совершенно другой. Он открыл глаза и посмотрел на нее. Это был долгий, тяжелый, обнаженный взгляд, от которого по телу Арии разлилось тепло и сладкая истома. В этом взгляде было все: его прошлое, полное боли, его настоящее, полное борьбы, и их общее будущее, которое только зарождалось здесь, среди разбросанных книг и лунного света. — Я люблю тебя, — сказал он. Слова, которые он так долго душил в себе, которые жгли его изнутри, вырвались на свободу в тишине библиотеки и зависли между ними, как три сверкающие звезды. Как выстрел. Как самая священная клятва. Сердце Арии остановилось, а потом забилось с утроенной силой. Мысли спутались, чувства захлестнули с головой, как девятый вал. Он любит ее. Этот человек, это воплощение тьмы и ужаса, любит ее. Он, кто мог бы заполучить любую, любит ее — дерзкую, непокорную, сломленную. — Ты не обязан это говорить, чтобы я осталась… — начала она, пытаясь справиться с дрожью в голосе. — Я знаю, что не обязан, — он перебил ее, коснувшись кончиками пальцев ее губ, заставляя замолчать. — Я говорю это тебе не для того, чтобы ты осталась. Я говорю это, потому что это, черт возьми, правда. Единственная правда в моей лживой жизни. Я люблю тебя, Ария. До безумия. До одержимости. До самоуничтожения. Я ненавижу себя за эту слабость, боюсь ее до дрожи. Но я больше не могу и не хочу это отрицать. Это сильнее меня. — Даркейн… — прошептала она, чувствуя, как слезы, горячие и соленые, текут по ее щекам. — Не отвечай, — попросил он, прижимаясь своим лбом к ее лбу. Жест был настолько интимным, что у нее перехватило дыхание. — Пожалуйста, не сейчас. Не говори ничего. Я просто хотел, чтобы ты знала это. Чтобы ты жила с этим знанием. Чтобы, что бы ни случилось завтра, с кем бы ты ни была, ты несла в своем сердце правду: в этом мире есть кто-то, кто любит тебя. По-настоящему. Безнадежно. Навсегда. И Ария не выдержала. Она притянула его к себе за шею и впилась в его губы. Это был первый поцелуй, который начала она. Не в ответ, не в подчинении, не в борьбе. Она целовала его, как целуют самого дорогого, самого любимого человека, которого чуть не потеряли. Нежно. Долго. С надеждой, что разгоралась в ее груди ярким, очищающим пламенем. — Я остаюсь, — прошептала она, наконец оторвавшись от его губ, чтобы глотнуть воздуха. — Не на одну ночь. Навсегда, Даркейн. Если ты, Темный Король, готов принять меня такой, какая я есть. Со всей моей злостью, дерзостью, со шрамами на сердце, с ненавистью, которая каким-то необъяснимым образом переросла в нечто совершенно иное. — Что? — тихо спросил он, и в его глазах робко, словно первый луч солнца после долгой зимы, загорелась надежда. — Нечто иное — это что? — Я пока сама не знаю, что это, — честно, как на духу, ответила Ария. — Это просто чувство — сильное, огромное, оно не помещается во мне. Но оно сильнее меня. Сильнее всей моей былой ненависти. Сильнее животного страха перед тобой. Сильнее всего, что я когда-либо испытывала в жизни. Этому чувству пока нет точного названия. Но я пойму его, клянусь. — Я тоже не знаю точно, что это такое, — признался он, и на его губах, искусанных в кровь, расцвела улыбка. Настоящая улыбка, без тени былой насмешки и вечной боли. Теплая. Счастливая. — Но я готов учиться и узнавать. Ради тебя, моя непокорная девочка. — Ради нас, — поправила она, уже не в первый раз. — Ради нас, — согласился он, и его голос прозвучал как самая священная клятва, которую он когда-либо давал. Ночь растворилась в нежности, которая была сильнее любой магии. Они целовались в библиотеке, среди разбросанных книг и лунного света, их тела переплелись, руки изучали друг друга так, будто в первый раз. Он был предельно нежен, словно боялся разбить, она — не менее страстна, чем он. В эту ночь между ними не было ни приказов, ни подчинения, ни боли, ни борьбы. Было лишь то великое, неизведанное, всепоглощающее чувство, которое рождается из пепла боли и отчаяния. Они не торопились, не срывали одежду, а медленно освобождали друг друга от нее, залечивая поцелуями каждый шрам. Они просто были. Вместе. Наконец-то вместе по-настоящему. Позже, когда луна уже склонилась к горизонту, Ария лежала на столе, укрытая его мантией, а он — на ней, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи, и их размеренное дыхание сливалось в один унисон. — Даркейн, — прошептала Ария в наполненную покоем темноту. — Ммм? — он сонно поцеловал ее плечо, затем нежную кожу над ключицей, где уже алел оставленный им след, затем место за ухом. — Я, кажется, тоже тебя… — она запнулась, не решаясь произнести это. Ей все еще было страшно. Он замер. Всего на секунду, но она почувствовала, как напряглись все мышцы на его сильной спине. — Что? — его голос прозвучал глухо, потому что его лицо все еще было спрятано в ее волосах. — Я еще не знаю точно, любовь ли это, — призналась она, проводя пальцами по его спине, невольно чертя узоры на уродливых шрамах, которые она целовала сегодня ночью. — Я все еще боюсь этого слова. Но… это что-то очень, очень похожее. Он поднял голову и посмотрел на нее. В его алых глазах больше не пылал адский огонь. В них сияли звезды — яркие, чистые, живые. — Не торопись, моя хорошая, — тихо сказал он, целуя ее в уголок губ. — Я сильный, я подожду. Я буду ждать столько, сколько тебе нужно. Дни, месяцы, годы. Целую вечность, если потребуется. — А если я никогда так и не смогу сказать этого вслух? — спросила она с легкой, чуть грустной улыбкой. — Скажешь, — он скользнул губами по ее подбородку, спускаясь к шее, груди, покрывая ее тело дорожкой из поцелуев. Его голос прерывался, дыхание становилось чаще. — Твои прекрасные, честные губы не умеют врать. Даже когда молчат. Они все равно говорят мне правду. Всем твоим телом говоришь. Ария засмеялась — тихо, счастливо, свободно. Впервые за долгие, страшные недели, полные унижений и боли. Ее смех разлился серебряным колокольчиком в тишине библиотеки, и Даркейн, слушая его, понял, что только ради этого звука он готов был бы сжечь весь мир и построить новый. Они так и уснули — на широком дубовом столе в королевской библиотеке, среди вороха книг и пергаментов, обнаженные, переплетенные в клубок, усталые, но впервые — по-настоящему живые. Не телом, а душой. Утром Ария проснулась от ощущения невесомости. Ее снова несли на руках. Сильные руки держали ее бережно и надежно, словно величайшую драгоценность. Она, не открывая глаз, узнала его по запаху — мороз, дым и кожа. Даркейн осторожно, стараясь не потревожить, укладывал ее на огромную кровать под черным бархатным балдахином в своих покоях, куда солнечные лучи проникали сквозь щель в тяжелых портьерах. — Ты несешь меня, как мешок с картошкой, Даркейн, — пробормотала она, не разлепляя век, и улыбнулась. Голос был хриплым и сонным. — Ты легкая, — ответил он, наклоняясь и укрывая ее тяжелым, расшитым черным шелком одеялом. — Теплая. И моя. — И твоя, — сонно согласилась Ария, поймав его руку и притягивая к себе обратно, заставляя лечь рядом. — Но помни: и ты — мой. Навсегда. — Я твой, — прошептал он, утыкаясь носом в ее волосы и крепче прижимая к себе. — Давно. С самого первого дня. Просто я, как последний дурак, боялся в этом признаться. — Трус, — ласково сказала Ария, уже засыпая в его объятиях. — Твой трус, — прошептал он, и Ария, уже сквозь пелену сна, почувствовала, как его губы растянулись в улыбке. Она провалилась в глубокий, спокойный сон — без кошмаров, без теней прошлого. А он смотрел на нее. На ее светлые волосы, рассыпанные золотым шелком по подушке, на длинные ресницы, отбрасывающие тень на щеки, на припухшие от поцелуев губы, на безмятежное, умиротворенное лицо. И чувствовал, как там, в самой глубине его черной, проклятой души, затихает многолетняя боль, а на ее месте разгорается что-то новое, теплое и светлое. — Я люблю тебя, — прошептал он одними губами, зная, что она спит и не слышит. Но она слышала. Через их магическую связь, через пространство, через сам воздух, через ее сон. Она чувствовала его любовь каждой клеточкой своего существа. И во сне она, не просыпаясь, улыбнулась.