1 Глава 1

* * *

По дороге мне никто не встречается, — и я этому рада.

Захожу в дом с того самого бокового черного входа, из которого когда-то так неудачно почти сбежала, и решительно иду по темным коридорам.

Дороги я не помнила, не знала, но…

Так вышло, что ноги сами привели меня туда, куда мне было нужно, куда сейчас я стремилась каждой своей клеточкой.

Он сидел за столом, перебирая какие-то бумаги и что-то записывая в пухлый блокнот.

Тусклое освещение, настольная лампа, и я — замерла, — не шевелясь, не дыша.

Залюбовавшись его лицом, его сосредоточенными складками на лбу, его губами…

Что-то в этом было даже мистическое, непонятное, с легким оттенком страшного, и все же…

Все же я — замерла, не в силах оторвать от него взгляд.

Он вскинул голову почти сразу, — и в тот же миг загорелись, вспыхнули черным огнем его глаза.

На лице — как всегда, — ни единой эмоции, ничего, что могло бы выдать его мысли или настроение, — но, Боже, сколько всего в этих глазах! Сколько всего я уже успела в них видеть, — ярость, страсть, даже… Даже, мне кажется нежность… Радость обладания, — я помню, ее я видела тогда, в ту последнюю ночь, когда он приходил… Наслаждение, — и ледяной, пронизыващий холод, бьющий по лицу наотмашь… В его глазах — все, весь он, хоть лицо всегда и остается каменной маской.

И еще…

Еще я понимаю, — в них я всегда видела желание и страсть.

Именно страсть, — такую непохожую на похоть в глазах тех охранников Маниза и даже на то, как на меня смотрел Кирилл.

Я боялась его — до жути, до всполохов перед глазами. Ненавидела — всем сердцем, отчаянно ненавидела, — даже, наверное, сильнее, чем любила Кира. Считала своим мучителем и палачом, тем, кто разрушил мою жизнь. И вот теперь — пришла к нему сама, по доброй воле. Пришла, чтобы отдаться, как он и хотел, — и тем сохранить свою жизнь.

Нет, — не потому, что испугалась, что его терпение лопнет и рано или поздно он все же вышвырнет меня, отдав на растерзание Манизу, — а спасать и искать, как я уже поняла, меня никто не будет и не собирался. Нет. Не потому.

Я пришла сюда за его желанием, за его страстью. За тем, чтобы его руки — прикасались, сжимали, скользили по моему телу. За тем, чтобы почувствовать себя под этими руками живой, желанной.

Я не знаю, что будет после этого. Быть может, его руки возродят меня, не дадут сейчас внутренне погибнуть. Быть может, все будет настолько жестко и ужасно, что я снова начну ненавидеть, — и с гораздо большей силой. Возможно. Но… Ненависть — это тоже чувство, что заставляет жить. Иначе… Иначе я просто рассыплюсь. Навечно стану неживой после этого, последнего, самого болезненного удара. Мне нужен хоть один глоток. Чего-нибудь, что снова сделает меня живой.

— Тебе плохо? Вызвать врача?

Смотрит на меня долго, слишком долго, целую вечность, как мне кажется, прежде, чем спросить.

И все то же каменное лицо, все тот же — равнодушный, ледяной голос.

Качаю головой, неотрывно глядя в его глаза, — в них расплавленный лед, бушующее ледяное пламя.

— Я пришла. Как ты и хотел, — выдыхаю еле слышно, сбрасывая с себя кардиган и оставшись в одном прозрачном платье-паутинке. Мне кажется, я вкладываю в эти несколько слов все свои силы, — но звук, похожий на шелест, — все, на что оказываюсь способна. И еще — на один-единственный шаг вперед.

Если сейчас прогонит, — я окончательно умру внутри. Я знаю.

Не понимаю, как он вдруг оказывается совсем рядом, — прожигает меня взглядом, обжигает своим дыханием. Прикрываю глаза и с шумом вдыхаю воздух, слегка покачнувшись.

— Зачем пришла? — руки заложены за спину, но его глаза блуждают по моему телу, по моему лицу — не хуже рук. Я чувствую каждое его прикосновение.

— За тем, что ты хотел, — шевелю деревянными губами, сбрасывая под ноги платье-паутинку.

— Я говорил, что уже все будет иначе? — хриплый голос бьет по каждой клеточке моего тела, снова заставляя покачнуться.

— Как захочешь, — опускаю глаза, вся сосредоточившись только на одном, — стоять. Стоять ровно. Не свалиться. — Будет, как ты захочешь.

— Посмотри на меня, — ни одного движения рук. Не хватает меня больше за подбородок, не обжигает руками тела, — они все так же за его спиной.

Но я послушно поднимаю взгляд, впиваясь в его цепкие, какие-то странно жадные глаза. И жадность в них, — странная, жгучая, затапливающя, — нет, опять — не похоть, а будто ответ на какой-то важный вопрос ищут и как будто очень важно ему этот ответ сейчас получить.

Стискиваю зубы и смотрю, — открыто, распахнуто, как бы ни хотелось снова опустить глаза. Будто сканирует меня, — до дрожи, насквозь, будто растворяет этими своими черными углями, как серной кислотой. Но я — смотрю, даже чуть вскинув подбородок. Ты уже — меня не сломаешь. Ломать уже нечего.

— Я хочу этого. Сама.

Поражаюсь твердости и решительности собственного голоса.

— И даже не боишься меня? Не ненавидишь? — насмешка в глазах, иронично вскинутая бровь, — но там, под насмешкой, — какое-то странное напряжение. Тяжелое, почти больное, почти такое же, как сейчас во мне. Как будто для него это так же важно, как и для меня. Как будто бы от этого что-то для него важное зависит.

Качаю головой, так и не отводя от него взгляда.