3 Глава 3

И…

Снова не замечаю, как его руки подхватывают меня.

Скользят по спине, — и вот мы уже сидим в глубоком кресле. Вернее, — он сидит, а я — у него на коленях.

Порхающие пальцы по моей спине, — от каждого движения миллиард мурашек током рассыпается по коже.

Страшно. Мне страшно. Мне — жутко. Но я — не уйду.

С шумом вдыхает воздух, зарывшись в мои волосы, — мне даже жаль, что я сейчас не могу видеть его лица.

— Фиалка… — сквозь сжатые зубы, хрипом.

Может, у него тоже в жизни что-то случилось, — иначе откуда бы эта… Боль? Что-то очень похожее в его голосе…

— Тебе плохо, — проводит ладонью по волосам, — а мне почему-то вдруг сильнее к нему прижаться хочется. — Тебе нужно отдохнуть. Отлежаться. Потом… Придешь… Когда…

— Нет! — впиваюсь руками в его плечи, не давая себя отстранить. — Нет. Сейчас. Сейчас, пожалуйста. Ты хотел, чтобы я просила. Я прошу.

— Посмотри на меня, — отстраняет, — но не рывком, спокойно, даже где-то ласково. Руками по щекам, прислонившись лбом к моему, — так, что наши ресницы почти переплетаются. И я — смотрю. Смотрю в его глаза, даже, кажется, не мигая. Кричу в его глаза своими — чтобы взял, чтобы не оттолкнул, не выбросил сейчас, как… Как они. Потому что — сдохну я иначе!

Не знаю, дышит ли он, — ничего не чувствую сейчас, кроме отчаяния и пламени его глаз, — но я не дышу. Совсем.

Отодвигает, — и я скольжу вниз по его ногам.

Снова вглядыватся, уже на легком расстоянии.

Долго, мучительно долго, — Господи, ну вот зачем?

Таким нетерпеливым, таким жадным и резко-напористым был, а тут вдруг почему-то медлит! Именно тогда, когда я сама на все решилась!

С шумом вдыхает, — и я понимаю, он почему-то — тоже не дышал все это время. И сглатывает, — так громко, что этот звук просто раздирает тишину, повисшую вокруг нас.

— Будет иначе, — снова прижимает к себе, опустив мою голову себе на грудь, теперь уже — с рваным дыханем, заскользив рукой по моей шее, по изгибу плеча, — уже жадно, уже безотчетно — стремительно. — Будет по-другому сегодня, — опускается ниже, — по спине, по каждому позвонку, будто перебрав меня пальцами, как детали механизма, опускаясь на ягодицы, жадно вжимая их в свои бедра, — горящими на коже пальцами, лихорадочным жаром в голосе. — Если тебе станет нехорошо… скажи… Мы остановимся….

Всхлипываю, почувствовав между ногами твердость его члена, в которую он меня впечатал, — ткань брюк резко обжигает нежную, распахнутую плоть, — и он снова отстраняется, заглядывая в глаза.

Ищет в них что-то, лихорадочно ищет, — но я не знаю, — что ему нужно, не знаю, находит, что искал, или нет.

— Не бойся, — наконец, снова, рваным хрипом, ведя рукой по моей щеке. — Больно не будет. Сегодня — нет.

На миг меня снова простреливает паника, — тело вспоминает, как это было здесь все в первый раз. Горло резко сжимается, — меня снова как будто раздирает его огромный член, толкающийся в рот. Но я заставляю себя расслабиться и отгоняю все воспоминания.

Забыть. Просто быть здесь — и забыть обо всем, что было со мной раньше. Что было за всю мою жизнь. Я — буду жить, и — буду чувствовать. Только то, что есть здесь и сейчас. А остальное, — остальное, ради самой себя я просто обязана вышвырнуть. Не мое прошлое — меня, я — его.

И я — забываю. Распахиваю глаза — и вижу только его черное безумие перед собой. Только скользящие по моему телу руки. Ничего больше.

С хрипом, с легким дрожанием мышц на груди, которые я ощущаю всей кожей, скользит дыханием у моей шеи, почти касаясь губами, — и я растворяюсь. Растворяюсь — в чужом, таком явном, таком всепоглощающем желании, — и мне жизненно необходим сейчас каждый этот взгляд, каждый вздох.

Чувствовать себя желанной, — пусть даже так, про удовольствие и чувства речь не идет. Но с каждым глотком его страсти я оживаю, каждым из них напитываюсь, — жадно, будто глотаю.

И сама не замечаю, как собственное тело под его умелыми лихорадочными руками, начинает дрожать…

— Нежная, — его взгляд скользит по мне с каким-то странным изумлением, — и я запрокидываю голову.

Утратив стыдливость, отрекаясь от прежней любви.

Сама развожу ноги шире, осознанно, осмысленно распахиваясь перед другим мужчиной, — ради того, чтоб навсегда вытеснить, вытравить того, кто предал.

— Моя такая нежная, — оглушает меня его хриплый шепот, пропитывая насквозь.

И я даже не вздрагиваю, когда чужие ладони ложатся на обе мои груди.

И сама с изумлением выдыхаю, впиваясь глазами в его напряженный взгляд, когда он сжимает пальцами мои соски, — и тело в один миг простреливает насквозь.

— Еще — сама не понимаю, что шепчу, чувствуя, как внизу живота все напрягается, наливается жгучей, томительной тяжестью, растекаясь жаром, заставляя все внутри пульсировать.

— Ты хочешь этого… На самом деле… Сама… — хриплый срывающийся голос, а руки уже вытворяют что-то невообразимое с моими сосками, — сжимая, выкручивая, поглаживая подушечками пальцев заострившиеся вершинки, — и я уже сама прижимаюсь всей своей раскрытой плотью к вздыбленной твердости, скрытой под тканью, дрожа всем телом все сильнее, чувствуя, как между ног все наполняется горячей влагой. И тону… Тону в горящих пламенем глазах.

Его рука медленно, мучительно медленно спускается вниз по животу, заставляя меня вздрогнуть, — и я распахиваю ноги еще шире, ему навстречу, уже ими умоляя не останавливаться.

Уверенные, сильные пальцы прижимают клитор, раздвигают складочки там, между ног, — и я задыхаюсь, чувствуя, как вспышками перед глазами выстреливают искры.

— Сама расстегни, — снова ледяной, застывший голос, будто каменное изваяние, а не мужчина, — но я уже этому не верю, — не могу верить, ощущая, как напрягается его грудь, видя вспышки пожирающей страсти в его глазах.

И я дергаю, дрожащими руками, молнию на его брюках, высвобождая пульсирующий, горячий член, обхватывая его руками, и ощущая каждую выпирающую вену, каждое его подрагивание под моими ладонями, задевая своими же руками собственную плоть.

И уже не страшно. Совсем не страшно. И даже не противно.

Медленно отстраняет мои руки, начинает водить напряженной головкой по моим складочками, придавливая клитор, чуть останавливаясь у входа, надавливая там чуть сильнее, — и с каждым движением из меня непроизвольно вылетает стон.

И вдруг резко нанизывает на себя, дернув, ворвавшись полностью, сжав мои ягодицы так сильно, что наверняка останутся синяки.

Прижимает, вдавливает в себя еще сильнее, — и замирает.

Я вскрикиваю, закусив губу, — никуда не делись прежние ощущения. Но… Постепенно расслабляюсь.

Теперь — и правда, совсем не больно, разве что легкая боль, но она граничит с чувством заполненности, даже с наслаждением.

Скорее — с интересом прислушиваюсь к новым ощущением, — внутри меня пульсирует его жар, и собственные стенки, видно, сопротивляясь, чуть сжимаются…

Наполненность, тяжелая, — но совсем не до разрыва.

То ли он дает мне привыкнуть, то ли и сам прислушивается к ощущениям, но замирает во мне, вот так, — надолго.

И я — уже без его слов, поднимаю на него глаза, ловя взгляд, — как будто чувствую, что он хочет этого, или даже… Ждет…

Усмехается одним краем губы и только сейчас замечаю морщнку на его лбу, — она разглаживается.

— Нежная. Моя, — шепчет, снова заскользив по моему телу руками.

Медленно, плавно начинает внутри меня двигаться, — и я тихонько всхлипываю, — нет, не привыкла еще, как будто на кусочки там, изнутри, каждым движением раскалывает, — и в голове снова, будто выстрел, — весь ужас, весь кошмар того, что произошло и происходит.

Будто очнулась вместе с этой болью, — что я делаю, господи? Какой больной угар заставил меня сюда самой придти, к нему, и все это делать, да еще — по доброй воле? Это — все бред. Чудовищная, страшная ошибка, из-за которой я только втянусь в поглощающую меня пропасть!

— На меня смотри, — снова резкий голос, будто удар плетью, — сама не заметила, как глаза закрыла и губы прикусила в кровь.

Нежность в один миг пропала из его рук, — они стали цепкими, жесткими, тяжелыми. И весь напрягся, — даже, кажется, почувствовала, как ледяной ветер окутывает нас обоих.

Но… Не могу… Не могу смотреть на него сейчас, — одного только хочется, — провалиться отсюда куда-нибудь. Да хоть в подвал!

— Пожалуйста, — всхлипываю еле слышно. — Пожалуйста, Андрей…

Молчит.

Не заставляет, даже, уже привычным жестом не вскидывает мой подбородок. Только как-то судорожно дергает голову на себя, сжимая шею, — и, оказавшись на его плече — еще сильнее чувствую, как он напряжен. Как камень. Страшный непробиваемый камень, в любой момент способный или раздавить или стать вулканом и спалить все своей безумной мощью, — все на своем пути.

Снова всхлипываю, — он делает резкий толчок внутри меня, и руки непроизвольно впиваются в его плечи.

Больно.

Теперь — больно вдруг почему-то. До горла, до внутренностей, — почти так же, как в первый раз. И внутри, в груди, в душе — все прожигает. Ничего я не выиграла — только хуже себе сделала, — только сейчас понимаю это с предельной ясностью. И легкие как будто обжигает, дышать снова не могу.

А он? Что он сейчас сделает, снова на меня разозлившись? Даже представлять и думать не хочу.

— Тшшшшшш, — и снова вздрагиваю, слыша рядом с ухом его тихий шепот. И руки, — снова массируют кожу головы, гладя волосы. — Я, видно, поспешил. Больно?

Только киваю, снова всхлипнув.

Больно.

Но не физически, — ту боль я могла бы пережить. По-другому совсем больно, — так, что саму себя хочется разорвать на части. И его. И все вокруг.

Зажмуриваюсь, пока он медленно, так, что я каждый миллиметр его члена в себе чувствую, выходит, приподнимая меня на руках.

Не знаю, чего ждать, — но меня только плавно относят и укладывают в уже расстеленную постель.

Слышу, как шелестит одежда, со стуком пряжки ремня на пол летят его брюки, — и вот уже огромное тяжелое тело нависает надо мной.

— Не бойся меня, фиалка, — опять его пальцы, с какой-то странной лаской, на моих щеках. — И того, что будет, — не бойся. Открой глаза.

Медленно разлепляю ставшие совсем тяжелыми веки.

Нет. В нем, — ни ярости, ни гнева, ни даже крепко сжатых челюстей. Сама себе не верю, — не разозлился? И смотрит на меня… С какой-то нежностью, и… упоением…

Рассматриваю его, как в первый раз.

Неужели? Неужели вот он, — способен на такое? На такой взгляд, — полный не равнодушия и даже не страсти… А какой-то щемящей, болезненно сладкой нежности? Или я уже совсем сошла с ума?

— Все будет постепенно, — его пальцы снова скользят по мне, — от подбородка, по шее, вниз, по груди, по животу, — чуть придавливая и отпуская, как будто он, как на рояле, нажимает на какие-то клавиши.

Снова чуть сжимая соски, останавливаясь на груди, круговыми движениями водя по животу, и снова — ниже…

Чужая кожа обжигает, как и чужие прикосновения. Хочется сорвать с себя, сбросить, — но уже поздно, уже нельзя, теперь нет обратной дороги. А после… После я вспомнила — вспышкой перед глазами, — Кирилла и его блондинку, — как он прижимал ее к себе, как опустил руку под стол, а она прильнула к нему. В ушах раздались хлипкие звуки двух бьющихся друг о друга тел, и…

И я распахнулась, раздвинула ноги, поддалась навстречу, когда чужие пальцы опустились на мой клитор, — сжимая его с обеих сторон, как раньше соски, потирая при этом посередине, опускаясь ниже, раздвигая дрожащие складочки, входя в меня, вовнутрь, — то резче, то плавне, одним, после — вторым.

Распахнула глаза, глядя прямо на него, — и потянулась, неосознанно обхватив плечи руками, — правда, тут же резко одернула.

— Все хорошо, — нависнув надо мной, он вернул мои руки обратно, на свои плечи. — Я хочу, чтобы ты прикасалась. Хочу тебя чувствовать.

Бедром раздвинул мои ноги еще сильнее, — и я снова поддалась, нет, даже — выгнулась навстречу, следуя какой-то иррациаональной потребности позволить ему все. Позволить, прочувствовать и даже получить удовольствие, если это возможно.

Теперь он входил медленно, осторожно, по миллиметру раздвигая меня изнутри, лихорадочно, жадно впившись снова глазами в мой помутневший от чего-то взгляд, — а мне хотелось метаться под ним, с каждым новым углублением в меня в груди, в сосках будто что-то простреливало, — льдом, током, жаром, — всем одновременно. Внутри, по коже, по горящим от его прикосновений соскам, — даже по векам, по ресницам, — от его дикого, напряженного, сумасшедшего взгляда.

— Нежная… Такая нежная, такая чувствительная, — выдохнул, обжигая мои губы словами, дыханием, дойдя до основания, до конца, толкнулся вперед, уже сильнее, жестче, почти не выходя совсем с каждым толчком. — Скажи. Скажи, что сама этого хочешь.

— Да, — не заметила, как мои ногти начали рвать, комкать его плечи. — Да. Хочу. Тебя. В себе. Сама.

Дернул головой, будто отмахиваясь от чего-то, снова шумно втянул воздух у моих губ, — будто важны для него мои слова, будто выпивает их, жадно глотая, — и задвигался внутри, — жадно, уже не сдерживаясь, по наростающей, голодными, рваными толчками.

Почти упал на локоть рядом с моей головой. Дернул вниз вторую руку, прижал живот, разделяя плотно соединившиеся тела, пробираясь между ними, — и накрыл пальцами пульсирующий клитор, продолжая вдалбливаться в меня резко, сумасшедшими толчками, каждый из которых выбивает из моего горла тихий хрип.

Прижал, — и начал с ним творить что-то неописуемое.

Внутри меня все сжалось, — хотя я старалась теперь раскрыться ему навстречу — сильнее, больше, — теперь эта боль от наполненности стала возбуждать, ее хотелось больше, хотелось еще сильнее его в себе почувствовать, — вот это ощущение, как будто раздирает, будто до горла протыкает меня собой, — и странно, но в нем оказалось какое-то дурманящее, пьяное наслаждение.

Вспышка перед глазами, яркий огонь, судорогой, — по всему телу, — и вот я уже не помню себя, только выкрикиваю что-то, подпрыгивая. Извиваясь под его телом, содрогаясь и все сильнее впиваясь ногтями в плечи.

Дрожь, — пьяная, ненасытная, больная, — пронизывает насквозь, всю, отбивается даже в пятках, — а я все льну к нему, чувствуя, как его член еще болезненнее толкается во мне по судорожно, с огромной силой сжимащимся стенкам, льну и толкаюсь вперед, сбиваясь с ритма, срывая дыхание, выкрикивая что-то, — то ли слова, то ли проклятия, не видя ничего, кроме безумных черных глаз, что надо мной…

И просто валюсь на простынь, — обмякшая, пустая, чувствуя, как внутри меня разливается блаженное, мягкое тепло, как ослабевают руки, что только что впивались в его плечи, как легкие покалывания между ног, в сосках, на клиторе, чуть остывают, становясь все тише… И мысли, чувства, — все становится легким и совсем пустым. Ничего нет, кроме этого странного тела и еще — легкого дрожания внутри.

А он — рывком притягивает меня к себе, за шею, так близко, что я утыкаюсь в пульсирующую венку на его виске, — и теперь я понимаю, — даже только что он еще сдерживался.

Дух захватило от резких, мощных движений, начавших таранить мое тело. От его бессвязных хрипов в мои волосы, в мой затылок, от рычания сквозь зубы, когда он прижал мою голову к себе еще сильнее, — а я уже не двигалась под ним, просто не могла, только позволяла двигаться внутри себя, болтаясь на весу, как тряпичная кукла.

Зарычал, почти оглушая, выплескивая в меня горячий поток спермы, — и вжался крепче, сильнее, уже снова лихорадочно заскользив по моим волосам, по лицу пальцами, по щекам.

Отпустил наконец, нависнув над лицом, обжигая безумием своих глаз, — и опять, будто ища ими что-то в моих, что-то важное.

— Фиалка, — еле слышно, выдохом, проводя пальцами по щеке. — Нежная моя фиалка, — и повалился рядом, набок, обхватив меня, прижав к себе, опять, в который раз зарываясь в волосы и жадно, с шумом вдыхая воздух.

А я — еще дрожала в его руках.

Не понимая, — этой его странной нежности, которой даже близко не ждала. Собственной вспышки острого наслаждения, выпившей меня до капли, запаха его разгоряченного тела, который вдруг захотелось впитать в себя, напиться им, и… Того, что теперь дальше.

Его руки перестали сжимать так крепко, дыхание выровнялось, успокоилось.

Почти отпущенная, я перекатилась, сползла с его плеча, улегшись на подушку рядом, лицом к его лицу.

Как в первый раз, рассматривала его, — длинные, чуть подрагивающие во сне, ресницы, чувственные губы, сильный подбородок, густые взлохмаченные волосы. Хотелось прикоснуться, провести рукой, — но только закусывала губу, не позволяя.

Вот он, — мой первый мужчина. Каким бы ни был. А первый.

И теперь, — я точно знаю, — я не буду вспоминать о нем, как о своем самом страшном кошмаре. Теперь — уже нет.

Скользнула подальше, на край, — в первый раз он сказал мне уходить сразу же, — наверно, и сейчас стоит мне уйти.

— Куда? — кажется, даже не проснулся, но рука цепко схватила меня за бедро, притягивая обратно.

Замерла, прижатая к его телу, чувствуя, как внизу его член снова твердеет, упираясь прямо мне в бедро.

Он хочет еще? Снова? Так быстро?

Но по его губам только пролетела легкая улыбка, — такая быстрая, что даже не уверена, была ли она вообще.

— Спи, — прошелестел голос, а меня прижали крепче. — Спи со мной, Фиалка.

Можно подумать, — это так просто, — взять и заснуть в его руках!

Даже почти что фыркнула, — это гораздо сложнее, чем решиться прийти сюда. Смогу ли я расслабиться до такой степени? Точно нет.

Он явно услышал, — снова улыбнулся, так же мимолетно, и прижал крепче.