65 Глава 65

Знаю, насколько смертельно, непростительно виноват, — и всегда буду об этом помнить, никогда себе забыть не дам.

В том, что моя годами оттачиваемая внутренняя сталь дала сбой. Дважды.

Когда одурел от счастья с Фиалкой, позабыв обо всем на свете, отчаянно желая вытравить из самой истории, из самой жизни и из нас обоих ее прошлое. И не узнал, не выяснил всей правды с самого начала. Тогда все было бы иначе. Я изолировал, а, может, и убрал бы ее братца с самого начала.

И второй. Когда озверел от боли, потеряв ее. Когда одной местью Альбиносу ее вытравить пытался. И снова не узнал. Не проследил ниточки, что привела бы меня к ней.

Сжимаю зубы. Блядь. Я ведь мог и не найти ее, если б не Север. И не случай.

И мог бы совершить непоправимое, если бы не сумел снова вернуть свою сталь, когда ее увидел.

Но больше такого не будет. Если и позволю себе забыться, то только с ней. Или будь я проклят. Жизнь достаточно встряхнула, чтобы я понял, как дорого может стоить вылет из контроля. Достаточно. Я запомнил навсегда.

— Андрей, — и снова ее голос. Затапливает меня сумасшедшей нежностью.

Подхватываю на руки, поднимаю с пола. С пушистого ковра, на котором остался след ее тела, в который он впечатался. Выкуплю его, блядь, у Тигра. Не хрен ему по святыням ногами шаркать.

— Фиалка моя, — и снова покрываю ее поцелуями, всю, от макушки до пяток, заворачиваю в них, как в одежду, как в себя, — другими, нежными, щемящими, такими острыми, что от каждого прикосновения губами током бьет прямо в сердце.

— Я сказать тебе должна…

— Тссс, — накрываю губами ее губы, едва касаясь, но, блядь, это прикосновение сводит с ума сильнее оргазмов. — Потом. Не время сейчас для разговоров.

Не время. Сейчас напиться нужно. Утолить безумную жажду. Она лишь притупилась, это был только первый жадный глоток. Теперь хочется пить неторопливо, наслаждаясь, не срываясь. До тех пор, пока не заполнимся оба. До края. По самое горло. Не оживем до конца.

Прижимаю к себе, — распахнутую, обнаженную, доверчиво прильнувшую и ставшую теплым расплавленным воском в моих руках.

Бережно, как тончайшую вазу, прижимаю, зарываясь лицом в волосы, обхватывая затылок.

Подымаюсь со своей бесценной ношей наверх, на второй этаж, толкаю дверь спальни, в которой сам ночую, когда остаюсь у Тигра. Собственного жилья в столице у меня нет, да и как-то не было раньше и смысла.

Опускаю на постель.

Вжимаюсь всем телом, пропитываясь ее жаром, ее пульсацией сумасшедшей, — и отстраняюсь, рвано дыша.

Любуюсь, каждую клеточку рассматриваю, насмотреться не могу, все мало. Столько сказать хочется, но ни одно слово не передаст, что хочу ей рассказать. Только глаза. Только прикосновения. Только руки и тело. Лишь они способны передать все то, что сейчас так важно. Так бесценно и единственно значимо.

Теперь, уняв первый первобытный, звериный голод, я мог насладиться ею по-настоящему. Зацеловывая глаза, чувствуя, как двигаются они под веками, под моими губами и языком, как вздрагивают трепетные ресницы. Спускаясь вниз неторопливо, прикусывая кожу на шее, скользя пальцами по губам, обжигаясь каждым ее рваным выдохом до мяса.

Мужское естество пылало, член дергался, раздирая меня от потребности снова ворваться, но эта жажда прикасаться, любить каждой клеточкой намного сильнее.

Я втягивал, выкручивал разбухшие соски, раздвинув бедра, врезавшись в них своими, дурея от того, как моя Фиалка извивается, как комкает простыни пальцами, как вздрагивает и скручивается от каждого прикосновения, упираясь головкой в ее сочащийся влагой вход, пульсирующий под моей плотью от жадного нетерпения. Как дрожит подо мной, упивался каждой вибрацией, каждым новым вздрагиванием ее тела.

Обхватил ягодицы, чувствуя, как ведет от ее аромата — терпкого, смешанного с моим, плавно выгнул бедра, подымая из вверх.

Осторожно прикоснулся языком к твердой горошинке вдрогнувшего и забившегося пульсацией клитора, такого сочного, истекающего не желанием, потребностью — такой же голодной и жадной, как и моя.

— Андрей, — так и вижу, как она мечется, как мотает головой, как рассыпаются по подушке ее черные волосы, закрывая лицо, а сам погружаюсь глубже,

Безудержно толкаюсь внутрь, под кожей пропитываясь ее тихими выдохами моего имени, — только она способна произносить его так. Только ее голос способен придавать ему вкус, а мне самому — смысл.

— Любимая, — выдыхаю прямо в нее, проникая языком жестко, на полную мощность, затапливая собой так, как если бы брал по-настощему.

Впиваюсь в нее, одуревая от судорожных вздрагиваний тугих стенок, которые принадлежат мне без остатка, которые порабощают меня самого, намертво, насквозь, заставляя принадлежать единственной любимой женщине без остатка.

Дергаю на себя еще сильнее, не давая отстраниться, выпивая глухие крики и вкус ее оргазма на собственном языке. И весь горю, сворачиваюсь от пламени, что прожигает насквозь.

И меня самого выгибает дугой от ее конвульсий. Срывает последние остатки разума. Сносит, как мощной ураганной волной всю прежнюю боль, всю ярость, что разъедала, что вены переполнила жгучей кислотой в эти безжизненные дни.

— Я всегда буду верить только в нас, — хриплю, подымаясь, прижимая к подушке ее руки, облизывая распахнутые губы, с которых рвутся новые стоны, сметая губами слезы из самых любимых на свете глаз.

— Глазам верить собственным не буду. Ушам. Все обстоятельства, все — на хер, Фиалка. Есть только мы, все остальное ложь. Я никогда не забуду. Я буду помнить всегда.

— Андрей… Я доджна тебе сказать…

— Не надо, — прижимаю пальцами упругие губы, тут же снова обрушиваясь на них поцелуем, втягивая в себя, снова и снова охреневая от того, что она — живая, что здесь, со мной, что я после всего не утратил права ее целовать, прижимать к себе, сливаться с ней. — Все потом, Вера. Потом.

Насаживаю на себя ее обмякшее тело, вбиваюсь так яростно, как будто мщу самому себе.

И кровь бурлит, кипит, свистит в висках от ее сладких выкриков, от отметин, что оставляют на мне ее зубы, от ее узости и влажности, которую ловлю всем своим изголодавшимся нутром.

Вбиваюсь, пока мы оба не срываем голос.

Бесконечно. Жадно. Будто насквозь пронизываю, сжимая ее бедра, удерживая их на весу. С каждым толчком чувствуя, насколько отдается в мою власть моя Фиалка. Отдается каждой клеточкой, расслабляясь, позволяя проникать в нее всей сущностью и снова наполняясь одуряющим, пьяным, сумасшедшим наслаждением, с которым не способен сравниться ни один самый мощный наркотик.

С криком выхожу из нее, забрызгивая спермой живот, нежные перламутровые соски, как будто клеймя и помечая, дурея от вида этих капель на ее нежном теле, от того, как они подрагивают на ней.

— Ты моя навсегда, — бормочу, прижимаясь лбом к жилке, что бьется на ее виске. — Моя, Фиалка. Этого ничем не изменить. Уже никогда. Только мы вдвоем. Все остальное — просто не существует.

— Нет, — еле выдыхает Фиалка, прикрывая глаза. — Не вдвоем, Андрей.

Это еще что за новости?

Напрягаюсь, чувствуя, что прижимаю ее к себе до риска сломанных ребер.

— Что? Что ты говоришь? — мой голос как никогда похож на рычание.

Она не понимает, что я таки однажды запру ее в подвале? Тем более, после таких заявлений? Я ведь, блядь, таки запру! Чтобы спокойней было! Как показала практика, моему подвалу даже взрывы не страшны.