64 Глава 64

Ни на секунду не смыкал глаз, даже во время перелета.

Напряжение — безумное, бешенное, выламывало спину, разрывало мышцы, заставляло побелеть до синевы пальцы, сжатые в руль, пока мчался в дом Тигра на максимальной скорости, разгоняя все встречные тачки по дороге.

А ледяной пот градом стекал по лбу.

Блядь.

Я впервые молился. По-настоящему.

Впервые раскурочивало грудь от благодарности отцу.

Именно он научил меня превращаться в сталь. Вбил это в меня, вколачивал с самого детства. Какой бы ураган внутри не бушевал, ты должен уметь унять его. Ты должен быть железным.

Без чувств. Без эмоций. Они губят, они всегда срабатывают против тебя. И убьют, если им поддаться хоть на каплю.

Только с ней это не работало. Только когда она была рядом.

Только отдавшись вырвавшимся откуда-то, из самой глубины всю жизнь замороженным чувствам, я ощутил себя живым. Думая о том, как неправ был отец. Да, живя без чувств, ты никогда не проиграешь. Но… Разве это можно назвать жизнью?

И вот теперь я молился всем богам на свете, благодаря за то, что послали мне именно такого отца.

И снова руки сжимаются крепче, хотя кажется, что сильнее уже некуда, впиваясь в руль так, что, кажется, он сейчас просто раскрошится.

Я ведь бы ее убил.

Задушил бы собственными руками.

Все складывалось в однозначную картину. Других вариантов, кроме ее лжи и предательства не было.

Если бы хоть на миг поддался, если бы хоть каплю того бушующего океана из себя выпустил, не сумел бы взять под контроль, запечатать, пусть и не заглушить, — Веры бы уже не было на свете. Я бы своими руками и уничтожил то единственное, ради чего стоило жить.

Влетаю в дом Тигра, на ходу бросая ключи прямо на пол в прихожей.

И замираю.

Летел к ней, каждая минута вечностью казалась, а сейчас просто стою и не могу пошевелиться.

Вера…

Моя. Такая родная, что каждая капля крови внутри меня, забурлив, тянется к ней.

Посвежевшая, без той ужасной замученной бледности, какой я видел ее в прошлый раз, без синяков под глазами.

Улыбаясь, щебечет о чем-то со Светой, сидя у камина.

Но тут же осекается. Замолкает. Вздрагивает и резко дергается назад, как будто сбежать хочет. Но впивается в глаза своими одуренными фиалками.

И сколько в них плещется сейчас всего.

Боль, — как будто ножом полоснул ее в самое сердце.

Страх. Надежда.

И… То самое, что уже настоящим ураганом поднимается внутри меня. То, что ничем из меня самого не вытравить. Пропасть, единственная, которая способна заставить жить.

Только откуда страх? Почему? Она меня боится?

— Андрей.

Сам не замечаю, как между мной и Верой становится Тигр.

Челюсти решительно сжаты. Явно готов не пускать меня дальше. По глазам вижу — даже врезать уже настроился.

И я уже даже сжимаю кулак, чтобы сделать это первым. Чтобы смести все преграды, которые между мной и моей любимой. На хрен все.

И только потом понимаю, — я же не сказал ему ничего. Ни разу не отзвонился с последнего разговора, в котором просил, чтоб забрал Веру и у себя оставил. Блядь, Тигр реально решил, что я пришел ее убивать.

Смотрю сквозь него, как Света судорожно сжимает запястье Веры.

Но моя Фиалка даже не дергается. Вся замирает. И только смотрит мне в глаза.

И все слова сейчас — лишние, ненужные, невозможные.

В ее я читаю все — всю ее историю, всю ее боль. Даже то, что вытерпит от меня сейчас все, что бы я не сделал. Я читаю ее любовь и ощущаю, как наши два сердца, даже на расстоянии, начинают сливаться в один единый стук.

— Все в порядке, Арт. Все нормально, — горло сжимает, из него вырывается один хрип.

Недоверчиво сканирует меня взглядом, а после отступает, наконец открывая дорогу. Если бы не отошел, я бы его сейчас реально вырубил.

Несколько шагов, пока я шел к ней, пошатываясь, стали целой вечностью.

Вечностью, в которой вокруг нас вспыхивал, подымаясь, и угасая весь пепел. Вечностью, в которой мы оба оживали с каждым шагом вперед.

И я рухнул на колени, сжимая ее талию.

Вжимаясь лицом в ее живот, покрывая рваными, голодными поцелуями, скользя губами по ткани цветастого платья.

Начиная дышать, — до иголок, пронзающих всего насквозь. Дышать тем, что она жива. Ее кожей, ее пульсом, воздухом, что наполнен ее дыханием.

— Вера… — теперь и ее имя стало моим. Частью меня самого. — Фиалка моя… Моя жизнь…

И меня прострелило сильнее всех оргазмов, — до белых всполохов перед глазами, когда ее нежные тоненькие пальцы зарылись в мои волосы.

Я набросился, как изголодавший, обезумевший зверь.

Судорожно впился в кожу, разрывая платье. Не помня, как потянул на себя, как мы оба оказались лежащими на полу.

Целовал и впитывал. Вбирал в себя. Втягивая кожу. Впиваясь губами до боли и тут же лаская, нежно пробегаясь ими по нежной коже. Ловя каждый вздох, каждое вздрагивание ее тела.

Впитывая в себя осознание, что жива, сам наполняясь жизнью с каждым прикосновением к ней.

Подымаясь вверх, до одури лаская раскаленную кожу руками, сжимая грудь, обхватывая израненными от невозможности ее касаться пальцами острые соски. Вбивая в себя каждый новый ее всхлип, каждый вдох и выдох, — и чувствуя, как наполняюсь безумием.

От ее вкуса, от ее жара, от того, как она дрожит под моим давно умершим без нее телом. От безумной потребности снова обрести ее, слиться в одно, перейти ту невозможную грань, за которой мы становимся единым целым. Напитаться ею насквозь.

— Фиалка моя, — лихорадочно повторяю вновь и вновь, скользя по шее, вверх, прикусывая кожу, где бьется тонкая венка.

И понял, что окончательно взорвался, распадаясь на миллион кусков, когда поднялся к ее глазам, — так близко, так невозможно, немыслимо близко…

Я смял ее губы. Буквально вгрызаясь. Старался быть нежным, но не мог сдержаться.

Впивался языком, как одуревший, заглатывая ее дыхание, ее вкус, который, был уверен, никогда больше не почувствую, который мог существовать лишь только во сне.

Вбирал все, до капли, толкаясь в небо, в щеки, почти до горла, обжигаясь и обжигая судорожно голодными прикосновениями, придавливая ее язык, скользя по нему своим на полную длину, дурея от каждой шершавинки на нем.

Сжимал до хруста ее тело, — цепкие тиски страха, что она окажется очередным бредом, уже которым по счету безумием и исчезнет, растает, испарится.

Я должен был ощущать ее на максимум. Всем. Руками, телом, костями, кожей. Должен был войти в нее и вжать в себя. На максимум. Без остатка. Иначе сойду с ума.

Не помню, как разобрал и отшвырнул платье, трусики, лифчик, оставляя для себя всю ее открытой.

Только в ушах гудело — от каждого ее прикосновения, от лихорадочных слов, что мы говорим вместе, смешивая, сливая их в одно…

Ее ноги на моих бедрах.

— Андрей. Как же я люблю тебя, Андрей.

И глаза — распахнутые, сумасшедшие, блаженные.

И скольжение рук, такое безумное, жадное, как будто это не я, как будто она тоже меня потеряла и не чаяла больше обрести.

Сама притягивает, сама льнет, сжимая мои бедра ногами, оплетая их, притягивая к себе ближе, когда я, опомнившись, стараюсь отстраниться, перестать сжимать ее слишком крепко, перехожу на ласку. Чтоб не повредить, не причинить боли, — ее с нас двоих и так достаточно, на всю жизнь хватит.

И я рычу, глотая ее всхлипы и тихие стоны, озверевший от потребности в ней, сдуревший от ее пьяняшей близости.

Одним толчком вбиваюсь на полную длину, застонав от одури этим счастьем. Толкаюсь, бьюсь лихорадочно бедрами о ее, дурея от влажных звуков, от хлопков наших бедер, чувствуя, что голод с каждым толчком накрывает все сильнее, сметает последние грани контроля и соображения.

Не останавливаясь, даже когда ее глаза закатились, а из горла вырвался крик и тело забилось в судорогах оргазма.

Не дал расслабиться. Закрыть глаза не дал, продолжая толкаться сильнее, доходя до максимальной скорости, обхватывая скулы руками и заставляя смотреть. Смотреть мне в глаза. Рвать. Рвать ими мою душу и наполнять снова.

Только так. Только так, маленькая. Иначе сдохну. Дай мне ожить.

И снова впиваясь в губы, не замечая, как прикусываю, втягивая в себя, слизывая капельки крови, хрипя в них, как зверь, заталкивая себе в глотку, в нутро ее крик, так, чтобы до самого нутра вбился, чтобы в стенки внутри въедался — снова и снова.

Я кончаю в нее с диким воплем, стискивая бедра Фиалки так, что наверняка останутся синяки. И крик ее нового оргазма сплетается с моим.

И все равно. Надышаться не могу.

Ослеп. Оглох. Одурел от того, что она снова есть. Со мной. Во мне. По-настоящему, а не как фантом, призрак, болезненное острым лезвием воспоминание.

Прижимаюсь лбом к ее лицу.

На полную грудь снова и снова вдыхаю этот одуренный запах. Как идиот смотрю на пульсирующую жилку. Даже руку на нее кладу, чувствуя, как бьется под моими пальцами — и снова дурею.

Отключается, как всегда, моя малышка.

Отключается, но ее ноги по-прежнему так и сцеплены на моих бедрах. Наоборот, только сильнее сейчас сжимает, и руками впивается в плечи, вместо того, чтобы обмякнуть, как всегда и отпустить. Я ведь помню, как она становится совсем расслабленной. Губами пошевелить неспособна. Подымаю руку и отпускаю, а та просто падает на постель.

Рефлекс, значит. На подкорочном уровне, как и у меня. Сознание отключилось, а в меня изо всех сил вжимается. Девочка моя. Единственная. Любимая. Такая родная, что смотреть и дышать рядом с ней больно. От счастья слепну и задыхаюсь. От того, насколько оно немыслимо.

Сам поражаюсь, как мог думать, что потерял навсегда и как-то дышать, ходить, что-то делать. Как не сдох в тот же миг, когда с ней распрощался.

Пытаюсь отстраниться, расцепить ее руки и ноги, дать отдых, но только сжимает сильнее и тянет на себя.

— Андрей, — шепчет, еле губами двигает, а я от них, распухших, потемневших до цвета густого вина, взгляд оторвать не могу. — Нет…

— Я здесь, — нежно глажу ее по щеке, едва прикасаясь, но и от этого сердце снова начинает колотиться, как ненормальное. — Здесь, маленькая. Я теперь всегда буду. С тобой. Рядом. Всегда.

Улыбается, — тихо-тихо, еле заметно, а по щекам слезинки пробегают.

— Прости меня, — шепчу, убирая их поцелуями. Заставляя себя навсегда запомнить соленый вкус слез моей женщины. Сто клятв давая, что больше она никогда не будет плакать. Жилы себе вырву, а больше этого не допущу. — Прости, маленькая. Что сразу не нашел. Что не…

— Не надо, — ласковый пальчик накрывает мои губы, заставляя заткнуться. — Не надо, Андрей. Ты ведь ни в чем не виноват.

Но я виноват.