63 Глава 63

Блядь. Таких уродов давить надо. Намертво. Сразу. Однозначно.

Тот, кто слабостью себя оправдывает, оправдает этим любое предательство.

Защищать таких будешь, с руки кормить, но все равно нож в спину вонзит, если кто-то посильней надавит.

Остерегаться нужно не врага, не подонка. Остерегаться нужно слабаков. Эти способны на такую подлость, до которой не каждый подонок опустится. И все оправдывая собственной слабостью. Таким второй шанс давать нельзя. Руку отгрызут.

— Нет. Не пытаюсь.

— Стоять!

Сам не замечаю, как в один прыжок оказываюсь почти на краю бассейна, хватая его за горло.

Оттаскиваю к стене, впечатываю.

Блядь.

Эти, блядь, глаза.

Один в один, как у нее.

Фиалковый бархат.

Только натура, блядь, совсем другая, но…

Она же с ума сойдет от боли. И время ни хера не вылечит. Пусть даже и от потери конченого урода, который, блядь, сломал ей всю судьбу — и ведь сломал бы, если б не тупой случай. Если б мне Маниза не захотелось за усы дернуть.

А все равно.

Если убью его, никогда в жизни больше не увижу свою Фиалку полностью счастливой.

— В столице у Севера есть один клуб, — подымаю за горло и шмякаю мудака об стену. — Там смертники дерутся. Те, кого приговорили. За разные грехи. В подвале у него жить будешь. И драться, бабло отрабатывать. Никаких прав. Никакой свободы. Работать будешь, пока не сдохнешь. А Вере… Ей будешь открытки, блядь, присылать. Писать, как у тебя все хорошо. За границу, напишешь, уехал. И, блядь, твое счастье должно быть очень убедительным. Иначе то, как сдох твой дружок, тебе детской сказкой на ночь покажется. И, блядь, надумаешь ей рассказать о том, что натворил, повиниться — я сам тебя убивать буду. Долго. Она не должна знать, какой ты урод. Понял меня?

— Да, — хрипит, и я отпускаю.

— В коридоре посидишь. За тобой приедут.

Вот теперь я, наконец, могу дышать полной грудью. Теперь только воздух свежий способен ощутить по максимуму. Даже краски вокруг кажутся другими. И больше не нужно отгонять ее вечный образ перед глазами. Теперь я снова чувствую жизнь. В себе, вокруг. И даже сердце бьется совсем иначе.

Даже не верю, что скоро прикоснусь к ней, прижму к себе. Не верю, а тело уже пронзает жаром. И, блядь, самое сложное сейчас — найти терпение, чтобы пережить те часы, что нужны на дорогу.

— Морок! — оборачиваюсь на приоткрытую дверь подвала.

— Спасибо.

— Я бы не радовался, — блядь. Все равно не могу на него смотреть. Как у одних родителей такие разные они уродились? — Это мало похоже на жизнь, то, что тебя ждет. (3303c)

— За Веру спасибо, не за это.

Качаю головой и ухожу. Прочь. От этого подвала, от пепелища, которое никто, кроме ветра, не разгребал, — я не позволил.

Мы построим новый дом. Теперь все будет по-другому.