15 Глаа 15

Дверь распахнулась без стука, — ну, конечно, на что еще рассчитывать? Кто будет считаться с той, к кому относятся как к вещи, даже слова сказать не позволяют? Зачем? Со мной можно поступать, как хочется, делать все, что угодно, — а после выбросить, — ну и что, что конкретно поломав? Подумаешь, — завтра на мое место придет такая же безымянная и бессловестная игрушка! Кто их здесь считает, кто их помнит?

Для них, этих людей, — я вовсе не человек, — со своей болью, судьбой, которую они растоптали каблуком, еще и прокрутив им пару раз для надежности, — просто так, от скуки, с чувствами, с мечтами, близкими, которые меня любят, в конце концов! Я — просто вещь, просто никто, появилась, — и так же исчезну. Никто и не заметит.

Все та же женщина, что встретила меня у дома, а ночью провела сюда, молча ставит на стол поднос с дымящейся едой. Крем-суп какой-то, — замечаю практически на автомате, горячие еще булочки, прожаренный лосось, черная икра в вазочке под льдом, такая же вазочка с маслом и нарезанный ломтиками хлеб.

А вот ни ножа, ни вилки — не принесли. Одни ложки. Неужели? Неужели кто-то заметил, что я способна прекратить это мучение одним резким движением чего-то острого по вене?

И, если заметил, — то ему наплевать. Все равно будет продолжать делать то, что делает, не дав мне даже шанса вот таким способом все это прекратить.

И от этого становиться еще горше, — как будто меня со всего размаху ударили в солнечное сплетение. Знает он все и все прекрасно понимает. Видит, что от его действий покончить с собой готова, если не найду другого выхода, — и не даст, ради того, чтоб продолжать! А, значит, шансы на то, что к этому человеку хоть как-то достучаться можно, — не просто ничтожны, их просто нет!

— Ты должна поесть, — даже не смотрит на меня, как будто я мебель.

Машу головой, — но меня никто не слушает.

Просто дергает за руку, заставляя сесть и подкатывает столик к моей постели.

— Будешь есть. Тебе понадобятся силы. А нет, — в тебя вольют еду насильно. Хочешь? Чтобы тебя за руки с двух сторон охрана держала, пока я буду в тебя насильно все это вливать и проталкивать?

Я дергаюсь всем телом, — в меня уже вчера и вливали насильно, и проталкивали. Сомнений нет, — именно так она и поступит. Говорить бессмысленно.

Окидываю взглядом комнату, — здесь нет даже шкафа. Вчера в ванной я не нашла даже захудалого халата, только два маленьких, крошечных полотенца, — вытерется еще кое-как можно, а вот замотаться, — никак.

Выходит, — я должна здесь все время быть голой? Всегда готовой, чтобы в меня насильно вливали и впихивали, не утруждаясь тем, чтобы снять с меня одежду? Да что ж это за нелюди такие??? А она? Тоже ведь женщина, — могла бы и понять!

Но в ее глазах человеческого еще меньше, чем в том, кто захотел меня у Маниза и заставил быть здесь.

Сейчас я даже рада была бы видеть Зафиру, — ну, если такое слово вообще применимо к тому кошмару, в котором я оказалась. С той хотя бы поговорить было можно, а тут…

Как механическая кукла, беру ложку. Зачерпываю густую жидкость, подношу ко рту, — и понимаю, — не могу проглотить ни капли. Вкуса не ощущаю совершенно, только бешенный рвотный спазм. Оттолкнув столик, несусь в ванную, где меня выворачиват наизнанку. Кажется, внутренности даже останутся мои здесь, — а что? Душа уже выворочена, осталось только тело по частям здесь раскурочить.

Умываясь ледяной водой уже, наверное, в сотый раз, смотрю в огромное зеркало, — в полный рост. И совсем себя не узнаю.

Блестящие глаза, — а думала, они окажутся бесцветными. Разметавшиеся волосы. Красные, как вымазанные яркой краской, опухшие, даже потрескавшиеся соски и такие же губы, — простреливают болью, стоит только раскрыть их хоть немного. Ну, да. Так я вообще не буду говорить. Удобно.

На теле, вопреки ожиданием, никаких синяков. Хотя он вчера мял меня так, что была уверена — останутся. Может, все дело в тех мазях, которые мне вчера втирали?

Странно, что меня никто не торопит. Но просидеть здесь вечность, увы, не выйдет. И меньше всего мне хочется, чтобы меня сейчас отсюда выволакивала охрана. Тем более, без клочка одежды.

Возвращаюсь в комнату, — женщина стоит в той же позе, с такими же поджатыми губами и ничего не выражающим лицом.

В жизни меня никто не видел голой, — ну, с тех пор, как я стала чуть взрослее и смогла мыться самостоятельно. Даже при маме всегда была одета. И с Киром спала в шортах и майке. А тут, — вот просто ходи голой да при чужих людях. Хотя, — горько усмехаюсь, тут же ощутив, как из растресканной губы идет кровь. О смущении уже пора забыть.