16 Глава 16

— Можно мне кофе, — дрожь в ногах возвращается, тянущая боль внутри тоже становится сильнее, — настолько, что приходится вонзить ногти в ладони. Еле доползаю до кровати.

В принципе, — не уверена, что она собирается мне даже ответить, но к удивлению, женщина кивает, и, забрав холодный суп и рыбу, выходит, уже через минуту возвращаясь с такой же едой, но только горячей и огромным кофейником.

Под ее мрачным взглядом, завернувшись кое-как в простынь, таки заставляю втолкнуть в себя каждый кусочек.

Кофе спасает, чуть выводя меня из этого состояния какого-то жуткого внутреннего отупения, — хотя, может лучше из него и не выходить?

Давясь, просто проталкиваю себе внутрь деликатесы. А ведь в другое время я бы смаковала, думала, как удалось приготовить такой потрясающий крем-суп из сыра и креветок, какие травы добавили в лосось, за счет чего он такой необыкновенно пряный… Но мне сейчас все равно, — вкус этой всей роскоши я ощущаю, — но он отвратителен. Это — вкус моей смерти.

Когда последний кусок на тарелках исчезает, женщина коротко кивает и так же молча все уносит.

Выдыхаю, расслабившись, — все же хочется остаться одной, — но такого шанса мне тоже не дают.

Снова появляются вчерашние девушки, меня, подхватив на руки, по-прежнему совершенно голую, укладывают на кушетку, которую вкатили за собой, — и вчерашний сеанс массажа с умасливанием меня ароматными бальзамами, — всего тела и волос, — повторяется.

Позволяю мять свое тело, послушно беру протянутый мне стакан с какой-то мутной жидкостью, — и на этот раз даже не спрашиваю, что там, — мне все равно. Может быть, какой-нибудь наркотик, — но я только рада. Вдруг он поможет мне пережить следующую ночь?

А в том, что она будет, — я уже не сомневаюсь. Иначе — зачем бы им так со мной возится?

Даже губы массируют, втирая какие-то мази.

И боль отступает. Физическая боль. Остается только пульсация, — внутри, в сосках, в губах, — тяжелая, пронзающая, — но боли больше нет.

— Противозачаточное, — мне тыкают в руку таблетку, — и ее я тоже проглатываю, даже без вздоха.

Причесывают, снова надевают точно такое же, что и вчера полупрозрачное платье, больше похожее на паутину, — и оставляют одну.

Никто не ведет со мной себя резко, никто не бьет и не дергает за волосы, нет даже уничижительных презрительных взглядов, как смотрят на шлюху.

Нет ничего, — ни сочувствия, ни презрения.

Я — кукла. Просто кукла, которую нужно расчесать и приготовить для их хозяина. Неодушевленный немой предмет для ублажения кого-то.

Кукла и есть, — понимаю, глядя в зеркало.

Красивая, — и больше неживая.

Вот и все, что мне теперь придется делать, — есть, спать, и ждать своего мучителя.

Ах, — да. Еще и не издавать ни звука.

— Можно мне какую-то еще одежду? — все-таки решаюсь спросить, когда та женщина снова приносит еду и кофе.

— Зачем? — удивленно вздергивает бровь.

— Мне хотелось бы выйти… Хотя бы воздухом подышать, — очень стараюсь, чтобы в голосе не так явно слышалось отчаяние.

— Зачем? — все то же непонимание. — Вы здесь — не за этим. И хозяин не приказывал.

Вот значит, как. Конечно, — не за этим. Знаю, за чем.

Вот так и буду, значит, жить, — как королева в тюрьме. Деликатесы, массажи, и полупрозрачная одежда. И он, — хозяин, который будет приходить и брать, когда захочется. Даже без права увидеть солнце.

Снова валюсь на кровать, чувствуя, как последние остатки хотя бы каких-то чувств просто вытекают из меня.