Глава 11

Мири

Дни сливаются воедино. Серый камень, голубоватый свет кристаллов, холод металла на лодыжке. Я почти привыкла к этому ритму: сон, еда, тишина, отчаяние, снова сон. Как механизм, который тикает в ожидании поломки.

Дверь открывается беззвучно. Ожидаю увидеть его – высокий силуэт, серебряные глаза, несущие новую порцию боли или непонятной, пугающей заботы. Но входит женщина.

Она плывёт по моей камере, словно заходит в будуар подруги. Её фиолетовое платье кажется слишком ярким пятном в этой монохромной темнице. От неё пахнет чем-то сладким и удушающим, как увядающие цветы.

— Привет-привет! — Её голос звучит наигранно женственно. — Кажется, я застала нашу птичку не в духе.

Я не отвечаю. Просто смотрю на неё, сжимая край матраса. Цепь на ноге звякает при малейшем движении.

— Ну что ты на меня так смотришь? Я же не кусаюсь. — Она подходит ближе, её глаза скользят по моим спутанным волосам, свободной рубахе, цепи. В её взгляде – не злоба. Любопытство. Как будто она рассматривает интересное насекомое в банке.

— Как тебе твои новые апартаменты? Нортан старался, знаешь ли. Для… особо важных гостей.

— Что тебе нужно? — мой голос звучит хрипло.

— Просто проведать. Составить компанию. Здесь ведь так одиноко, — она делает ещё шаг, наклоняется ко мне. Её шёпот становится интимным, доверительным.

— Знаешь, мне тебя правда жаль. Из всех мест, где можно было оказаться, тебе выпал, наверное, самый худший вариант.

Она говорит это с такой искренней, почти дружеской жалостью, что у меня на мгновение перехватывает дыхание.

— Что… что ты имеешь в виду?

— О, ничего особенного, — девушка отводит взгляд, играя с полупрозрачным рукавом своего платья. — Просто… Нортан редко кого-то так сильно хочет. А уж когда хочет… он обычно своего добивается. До конца. И это редко бывает приятным для… объекта его желания.

Ледяная полоса страха пробегает по моей спине. Она говорит намёками, но каждое слово – как укол тонкой, отравленной иглой.

— Он тебе что-то обещал? — снова смотрит на меня, и в её фиолетовых глазах читается что-то вроде предостережения. — Красивые слова о силе? О том, что ты особенная? Не верь. Для него все мы всего лишь инструменты. Одни – для удовольствия, другие – для… более масштабных планов. И поверь, тебе не повезло оказаться во второй категории.

— А тебя, по всей видимости, здесь держат для первого варианта? — я хочу продолжить язвить, потребовать объяснений. Но в дверном проёме возникает другая фигура.

Нортан. Он стоит молча, его лицо – идеальная каменная маска. Но я умею улавливать мельчайшие детали. Его серебряные глаза сужены. Он всё слышал.

— Астра, — его тон тихий, но в нём вибрирует стальная пружина. — Я не помню, чтобы ты была в списке одобренных посетителей.

Астра резко выпрямляется, но личина не спадает. На лице расцветает сладкая, невинная улыбка.

— Нортан! Я просто решила составить нашей гостье компанию. Она же скучает в одиночестве.

— Компания? — мужчина делает шаг в комнату, и тени сгущаются за его спиной, словно готовясь к прыжку. — Мне показалось, я слышал что-то про «инструменты» и «невезение». Это новая форма светской беседы в твоём понимании?

Ухмылка на лице Астры наконец меркнет. В глазах мелькает страх, быстро подавляемый яростью.

— Я просто…

— Выйди. — Он перебивает её. Это не просьба. Это приказ, облитый ледяным ядом. — И не смей сюда возвращаться без моего разрешения. Ты забыла своё место.

Астра бросает на него испуганный взгляд. Затем её глаза скользят по мне – и в них я читаю презрение. Она разворачивается и выходит, высоко держа голову, но это было скорее бегство.

Дверь закрывается. Тишина снова заполняет комнату, но теперь она напряжённая, густая. Нортан смотрит на меня.

— Она тебя обидела? — спрашивает он. Вопрос странный. Лишённый той холодности, к которой я привыкла.

Что ему сказать? Что её слова были правдой? Что они лишь подтверждают все мои самые страшные догадки?

— Она сказала то, что ты никогда бы мне не сказал, — отвечаю я.

Он молча принимает это. Его взгляд падает на нетронутый поднос с едой.

— Ты снова не ела.

— Я не голодна.

— Это не вопрос голода. Это вопрос выживания. Ты будешь есть, — он говорит это без злости, с каким-то холодным, отстранённым прагматизмом, будто констатирует факт.

— А что будет, если откажусь? — вызывающе поднимаю я подбородок. — Накажешь? Применишь силу? Докажешь, что она была во всём права?

Он смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Кажется, он видит насквозь – мой страх, мою ярость, моё отчаяние.

— Цепи, — говорит он вдруг. — Они тебе мешают?

Вопрос застаёт меня врасплох.

— Что?

— Цепи. Они унижают тебя? Мешают чувствовать себя человеком? — он делает шаг ближе, и я невольно отодвигаюсь к стене. — Я могу их снять. Прямо сейчас.

Сердце замирает на мгновение. Свобода. Хотя бы в этих четырёх стенах.

— Зачем? Чтобы я чувствовала себя обязанной? Хочешь купить мою покорность за эту маленькую уступку?

— Чтобы ты перестала тратить силы на борьбу с железом и начала копить их для чего-то более важного, — его ответ снова лишён ожидаемой злобы. Он говорит серьёзно. — Я сниму их, если ты дашь слово не пытаться сбежать и… если будешь есть.

В его словах звучит почти… предложение о перемирии. Но я не могу. Я не верю ему, вижу в этом лишь новую уловку, новую игру.

— Нет! — Вырывается у меня. Крик полный всей накопленной боли и злости. — Я не буду с тобой договариваться! Не буду «вести себя хорошо» в обмен на поблажки! Я не твоя собака, которую можно прикормить! Ты хочешь чего-то от меня? Тогда отпусти! Это единственное, чего я хочу! Верни меня домой!

Я жду ответной вспышки. Жду, что тени снова начнут впиваться в меня, что его холодное спокойствие взорвётся яростью.

Но он просто смотрит. Смотрит на моё искажённое гневом лицо, на слёзы, которые я отчаянно сдерживаю, на сжатые кулаки. Он смотрит, как на бушующее море за стеклом.

Потом его взгляд снова переходит на нетронутую еду.

— Хорошо, — говорит он тихо. — Ты не хочешь договариваться, понимаю.

Он поворачивается, чтобы уйти. И я уже думаю, что он просто оставит меня здесь, в моём голодном и яростном одиночестве.

Мужчина останавливается у стола. Берёт тарелку. Поднос с остальной едой он смахивает на пол одним резким движением руки. Фарфор с грохотом разбивается, еда разлетается по камням.

Я вздрагиваю и замираю, затаив дыхание.

Он ставит тарелку мне на колени. На ней – идеальный кусок лазаньи. Он пахнет так, как пахло дома.

— Но есть ты будешь. Прямо сейчас. Пока я смотрю. — Его голос не терпит возражений. В нём звучит та самая сталь, что заставила уйти Астру.

Я сжимаю губы, отворачиваюсь. Ненависть – единственный щит, который у меня остался.

Я слышу его тихий, почти разочарованный вздох. Или это был звук приближающейся грозы? Он делает шаг. Ещё один. Теперь он так близко, что чувствуется исходящий от него холод и запах дождя на его коже.

Его пальцы внезапно и безжалостно смыкаются на моём подбородке. Он с силой поворачивает лицо к себе. Его прикосновение обжигает, как лёд.

— Я сказал, ты будешь есть, —шёпот плетью рассекает тишину. — Ты можешь делать это сама. Или я сделаю это за тебя. Выбор за тобой, маленькая Светлая.

И в этот момент он нагло раздвигает мои ноги коленом, наваливаясь на меня своим тяжёлым торсом. Я пытаюсь вырваться, но его хватка – стальной обруч. Его серебряные глаза горят так близко, что в них можно утонуть. В них нет ярости. Есть лишь холодная, непоколебимая решимость и… любопытство. Как будто он ждёт, как далеко я зайду в своём неповиновении.

Я молчу, дыша ему в лицо, всем существом выражая протест.

— Как хочешь, — произносит он тихо.

Его свободная рука с вилкой подносит кусок лазаньи к моим сжатым губам.

— Открой рот.

Я сжимаюсь сильнее. Сердце колотится где-то в горле, посылая адреналин по венам. Это унизительно. Это ужасно.

Но потом он делает это. Он с усилием, больно надавливая на мои скулы, заставляя челюсти разомкнуться. И проталкивает вилку в рот.

Я чувствую вкус еды. Тёплый, знакомый, домашний. Контраст с тем, что происходит, вызывает тошноту. Но вместе с тошнотой приходит что-то ещё. Что-то предательское и постыдное.

Его пальцы всё ещё на моей коже, взгляд прикован к моим губам. Его сила, абсолютный контроль… от этого по спине бегут мурашки. Не только от страха. От чего-то острого, запретного, тёмного. Между моих ног разливается жаркое, тяжёлое возбуждение, ненавистное и неконтролируемое. Я ненавижу его. Ненавижу себя за эту реакцию.

Я пытаюсь выплюнуть еду, но он зажимает мне рот рукой, не давая этого сделать.

— Глотай. — Его приказ звучит низко, почти по-звериному рыча. Глаза темнеют, будто угадывая мой позор, моё предательское тело. — Твоё тело понимает, кто здесь главный, даже если твой разум ещё бунтует. Глотай.

И я глотаю. Слёзы позора и ярости катятся по моим щекам. Это поражение – капитуляция.

Он медленно убирает руку, пальцы проходятся по моей мокрой коже, оставляя ледяной след.

— Видишь, как просто? — он отступает на шаг, его взгляд медленно скользит по мне, по моей трясущейся груди, по сжатым рукам. — Ты можешь делать это сама. Или мы можем повторить. Мне, признаться, второй вариант нравится больше.

Он поворачивается и уходит, оставив меня с тарелкой на коленях, с вкусом еды и позора во рту и с огненным вихрем ненависти и стыдливого возбуждения внизу живота.

Дверь закрывается. Я сижу неподвижно, а потом с криком ярости швыряю тарелку в стену. Она разбивается с удовлетворяющим треском.

Но это не помогает. Ничто не может стереть память о его прикосновении. И предательский отклик моего собственного тела.