Глава 16

Я отдаю сестре свою кровать, сама устраиваюсь с краю, поджав колени к груди. Кира пришла в себя, но выглядит она скверно — засохшая дорожка крови под носом не стирается, под глазами уже вырисовываются синяки.

— Серый опять постарался? — спрашиваю Оксану. Нам есть что сказать друг другу, но никто не спешит начинать разговор.

— Клим, — отвечает подруга. Кира тонким и слабым голосом просит воды. Только здесь её нет, бутылка пустая. На лице Оксаны чётко отражается нежелание просить чего-то у мужчин, но она переступает через себя и стучится в дверь. Открывает Серый, и, оставив узкую щель спрашивает, что ей нужно.

— Можно воды, пожалуйста. У нас закончилась.

— Обойдётесь, — парень спешит захлопнуть дверь, но подруга его останавливает и показывает свой характер.

— Ну пожалуйста, Кира очнулась, ей очень плохо, дайте воды, вы хотите, чтоб мы тут сдохли все? Давайте, облегчим вам задачу!

Серый вихрем врывается в камеру, напугав Оксану, что отскакивает от двери минимум на метр назад, но ему нужна не она — идёт к кровати, где лежит Кира. С любопытством и небольшой долей страха наблюдаю за ним, переглядываясь с Диной.

— Очень плохо? — интересуется он, наклонившись к Кире. — Не тошнит? Голова не кружится?

— Угу, — мычит подруга в ответ. Серый зачем-то поднимает её с кровати, спрашивает, может ли она идти, и, получив размашистый отрицательный кивок в ответ, подхватывает на руки одним лёгким движением, словно она совсем ничего не весит.

— Это что сейчас такое было? — интересуется Оксана, когда они уходят, и Серый запирает нас. — Че он забрал-то её?

Это кажется невозможным, но я предполагаю, что он сделал это так же, как и Стрела, когда я страдала от лихорадки. Забрал к себе, чтобы позаботиться о ней. Полный абсурд — красть девушек, издеваться над ними, готовясь к изощренной мести, а потом зализывать этим девушкам нанесенные тобой же раны. Пусть это сделал Клим, а не Серый, разницы никакой.

— А это что вообще за парни? — спрашивает меня Дина. На Оксану она не обращает никакого внимания, за эти пару часов, что мы провели в камере, они обе ведут себя так, словно никогда не были знакомы. Очевидно, когда-то наступил момент, когда дружба развалилась окончательно, и кто-то из них затаил обиду. А может, обе сразу. Я не хочу ссоры, и не пытаюсь столкнуть девушек лбами, поэтому молчу.

— Сказал, что братья его жены, — отвечаю. — Хрен их знает. Оба ненормальные.

— Все трое, я бы сказала, — вздыхает Дина. — Ничего, всё хорошо будет, нас скоро найдут.

— Почему ты так уверена? — спрашивает её Оксана.

— Потому что. Вас уже наверняка ищут, Саша уже сегодня начнёт бить тревогу, в больнице его видели, опишут.

— Да, — перебиваю сестру. — Медстестра сказала, что видела шрам на лице. Машину тоже по-любому засекли хотя бы у вашего подъезда, — киваю Оксане. — Это с той, что возле моего они тогда что-то сделали, так они готовились, а с вашим...

— Да нет у нас камер, — раздражённо говорит Оксана. — Но соседи могли видеть машину. Всё равно, сколько это займет, неделю? Месяц?

Открываю рот, но теряю мысль, когда в камеру заходит Стрела с бутылем воды в руках. Ставит его на пол и машет рукой.

— Все на выход. Кому в душ, кому в туалет и обратно. Только молча, я устал и разговаривать не собираюсь.

Быстро по очереди принимаем душ и там же надеваем чистые вещи. Дина всё время ворчит и жалуется на условия — холод, отсутствие идеальной чистоты в санузле, отношение как к заключённым. Оксану интересует, собираются ли нас кормить или оставят без еды в качестве наказания. Я же думаю только об одном — какое наказание ждёт меня. Он обещал мне, и сдержит своё слово. Так и выходит — заведя девушек в камеру, он оттаскивает меня, запирает дверь и ведёт в свою комнату. Понимаю, что сопротивляться бесполезно, поэтому иду, заперев рот на замок, не ною от боли, когда он с силой сжимает моё запястье, и покорно сажусь на кровать, когда он давит на плечи.

Подняв голову, встречаюсь с гневным взглядом и ловлю себя на том, что боюсь его уже не так как прежде. Раньше внутренности стягивало от одного взгляда, сейчас меня гложет обида за то, как он поступает со мной.

— И зачем ты привел меня сюда? — вырывается изо рта. — Так и будешь стоять и смотреть?

— Я вот думаю, — говорит он, присев рядом и положив тяжёлую ладонь на моё колено, — если бы мы не успели, — усмехается, — нет, если бы вы были чуть умнее и сразу пошли в полицию, ты бы всё им рассказала?

— Что именно?

— Ты бы рассказала им, что я делал с тобой? Похищение — это одно, похищение с изнасилованием — уже совсем другое.

— Какое это сейчас имеет значение? — спрашиваю, не понимая, к чему он клонит.

— Просто скажи и всё.

— Не знаю. Может, и рассказала бы. Какая разница?

— Пытаюсь понять, считаешь ли ты меня насильником или нет.

— Считаю. Именно это ты и делал. Я не давала согласия, — не раздумывая, отвечаю ему. Ладонь уже забирается под футболку, пальцы встречаются с голой грудью. По спине пробегает табун мурашек. Странное наказание. Я была готова к тому, что он как минимум вернёт мне пощёчину, что влепила ему сестра. И сделает это в разы больнее.

— То есть, тебе неприятно?

— Неприятно...

— Тебе неприятно, когда я вхожу в тебя? — он совсем близко. Шепчет, касаясь губами мочки уха.

— Мне неприятно, что ты свои грязные делишки прикрываешь какой-то местью, — выдаю первое, что пришло мне в голову. — Тебе хочется повеселиться, вот ты и веселишься, не заботясь о том, как и с кем. Ты просто извращенец и садист, как и друзья твои. И не говори, что это не так...

— Садист, говоришь. Извращенец. Хорошо, будет по-твоему, малыш, — вынув руку из-под футболки, он резко стягивает с меня её, оставляя полуобнаженной и толкает на кровать. Не церемонясь, сдергивает шорты. Страха по-прежнему нет, только жуткая усталость, безбожно клонит в сон — не до конца восстановившийся организм с трудом вынес такое испытание, но теперь пытается получить перезарядку и отключиться. Надо мной разъярённый, судорожно срывающий с себя одежду мужчина, и я должна хотя бы попытаться защитить себя, но не могу, веки тяжелеют и слипаются.

Сил хватает только на то, чтобы прикрыть грудь рукой и сомкнуть колени, когда мои трусики оказываются на полу. Стрела в одних боксерах зачем-то слезает с кровати и молча выходит из комнаты. Когда возвращается, я уже лежу с закрытыми глазами, измотанная нервная система посылает мне калейдоскоп из разных картинок и лиц, всплывающих их плотной темноты. Продолжаю наблюдать за немым психоделическим спектаклем даже когда он закидывает мои ноги себе на плечи. Я спокойна... Может, он будет груб и сделает мне больно, но хотя бы не как в первый раз.

Слышу глухой шелчок и чувствую, что-то прохладное кожей в промежности. Вадим не торопится, растирает смазку по моим половым губам, касается клитора и ведёт пальцами до анального отверстия. В эту секунду мои глаза широко распахиваются, а его пальцы проникают внутрь.

Только не это!

— Расслабилась, да? — спрашивает с издевкой, нависая надо мной, почти прижимая мои колени к груди. Пальцы выскальзывают из ануса и вместо них прорывается что-то куда более крупное. Лёгкая боль превращается в нестерпимую, крик рвётся из горла, а он все давит, протискивая свой агрегат в в узкую дырочку.

— НЕТ! — разум в огне и с каждым плавным толчком его члена во мне, из головы вылетают все сделки и уговоры, остается лишь одно — желание прекратить эту боль, вырвать ее из себя с корнем. — Пожалуйста! Больно!

Он буквально на пару секунд ослабляет напор, даёт мне передышку и входит снова. Боль возвращается, едва начав стихать. Не контролируя себя, я бью кулаками по его плечам — бесполезно, он проникает в меня дальше, сантиметр за сантиметром, пока не оказывается полностью внутри. В глазах темнеет, ноющая боль в заднем проходе выводит из себя, но я изо всех сил стараюсь не кричать и не стонать — он только этого и хочет, чтобы Дина услышала, как я отвечаю за её ошибку.

— Я буду аккуратнее, малыш. Но если хочешь кричать — кричи.

— Просто прекрати и все! Достаточно! Я больше не могу, вытащи его, пожалуйста, — умоляю я. — Хочешь сделать больно, ударь меня! Но перестань, я не выдержу!

В ответ — тишина. Вадим отстраняется и снимает мои ноги с плеч, держа их на весу, медленно качает бёдрами, с вожделением наблюдая за тем, как его член растягивает мой тугой зад. Напряжённое тело постепенно обмякает, я нахожу в себе силы терпеть эту пытку, только слёзы прорываются сквозь плотно закрытые веки. Как же я ненавижу его... Не только боль, но и за то, что даже издеваясь надо мной, он делает это осторожно, не истязает, не рвёт меня. За то, что прижимается ко мне всем телом и ловит стекающие по вискам слёзы губами, трахая меня без остановки. За то, что мои руки тянутся уже не оттолкнуть его, а обвить широкую, покрытую липкой испариной шею. За то, что губы отвечают на поцелуй.

Слабая, беспомощная — такой я чувствую себя под ним, и с каждым толчком я всё слабее, боль утомила меня, высосала все жизненные силы. Снова утягивает в сон.

— Я уже было подумал, ты будешь менее сговорчива, — слышу над ухом томный и хрипловатый ненавистный мне голос. Он едва держится, подолгу оставляя во мне пульсирующий член, растягивает удовольствие, но всему есть предел и, совершив пару последних, более резких толчков, он, наконец, прекращает мучить мой зад. Кончает внутрь — я чувствую, как по влажной от пота коже стекает теплая жидкость. — Всё в порядке?

Как он проигнорировал мои просьбы, так и я не отвечаю ему. Отворачиваюсь к стене, смахивая слёзы. Дело не в боли, она не настолько сильна. Я раздавлена, унижена, я бесконечно зла на себя за то, что даже несмотря на то, что он сделал, моё тело хочет его.

— Не молчи, — придвинувшись, он обнимает меня. Тянет на себя, пока спина не касается твёрдой груди.

— Что я должна сказать? — с трудом сдерживая рыдания, спрашиваю я. — Я просила тебя прекратить! Мне было больно, ты не услышал! Так что, не всё в порядке, ясно?

— Диан... Я не горжусь тем, что сделал. Прости за боль, — я не верю в то, что он говорит, хоть эти слова звучат искренне. Ему ничто не мешало остановиться хотя бы на половине пути. Вынуть член и довести дело до конца другим способом. Но он предпочел дожать меня, трахать, пока я не сдамся... Этого он добивался? И чего добивается сейчас?

— Ты просишь прощения потому что тебе жаль или потому что у вас мужчин так принято — сначала сделать больно, потом извиняться? Кто я такая, чтобы ты передо мной извинялся? Ты же наказываешь меня. Так наказывал бы дальше, к чему это всё?

— Хочешь верь, а хочешь нет, ты — единственная, к которой я что-то почувствовал за последние пять лет, — отвечает он, приводя меня в полное замешательство. — И да, мне жаль. Я это только сейчас понял, — прижав меня к себе еще крепче, он прикасается губами к плечу. — Я не хочу причинять тебе боль.

— Если ты что-то чувствуешь к человеку, ты не будешь делать ему больно, а ты сделаешь. И не раз. А потом убьёшь, да?

Вадим долго молчит. Думает, какой ложью накормить меня или же соображает, как преподнести горькую правду?

— Идём, я отмою тебя, — произносит он вместо ответа на мой вопрос. — А потом мы с тобой поговорим. Хочу, чтобы ты кое-что знала.