Глава 20

— Куда вы звоните? — спрашиваю администратора. Трель прерывается, и одновременно с этим я слышу, как паренёк что-то тихо и быстро говорит в трубку, начисто игнорируя мой вопрос. Теряя последнюю надежду на спасение, пытаюсь подняться с кресла, ноги не слушаются, а от учащенного сердцебиения кажется, что голова кружится ещё сильнее, качает из стороны в сторону. Я пропала... Не знаю, что Вадим наплёл этому парню, заплатил ему или соврал мне про случайность и привёз в гостиницу, где работает его знакомый — всё это неважно. Важно то, что он уже спускается по лестнице и поймает меня гораздо раньше, чем я успею сделать шаг за порог. Я в отчаянии, разбитая, беспомощная. Я сдаюсь...

Стрела проходит мимо меня, наклоняется к стойке и благодарит администратора. Деньгами, конечно же. Обещает, что через пару часов мы освободим номер. Неужели этому парню настолько нужны средства? Никакого сочувствия. Вместо того, чтобы позвонить в полицию и спасти человека, он разбудил Вадима звонком и осторожно попросил его спуститься.

Стрела молча берет меня за руку и ведёт наверх. Будь у меня силы, устроила бы скандал, раскричалась на всю гостиницу, разбудила бы постояльцев, но я не могу. Я еле успеваю за ним, ноги заплетаются, он тянет меня как ребёнка, который не хочет идти, дёргает на себя. Затащив в номер, усаживает на кровать, сам же берет стул и садится напротив, сцепив руки в замок.

— Рассказывай, что с тобой? Куда ты собралась? Ты соображаешь что-нибудь вообще? — говорит тихо, сквозь зубы.

— А как бы ты поступил на моём месте?

— Для начала, на твоём месте я бы подумал о своей сестрёнке. Ты здесь, а она там. Ты же так яро защищала её не для того, чтобы в конце вот так облажаться? А знаешь, что... — резко, как ураган, встаёт и идёт к шкафу, достает из куртки телефон и возвращается, падает на стул, рухнув всем своим тяжёлым телом так, что разъезжаются ножки. — Раз уж тебе настолько плевать на неё, напишу-ка я Климу, скажу, что отныне неприкасаемых у нас нет. А там сам разберётся, что сделать, девка она красивая.

— Пожалуйста, не нужно, — глотая непрошеные слёзы, умоляю мужчину, отчаянно жалея о том, что натворила. Он непреклонен и не обращает никакого внимания на все мольбы, долго лупит пальцем по экрану, чертыхаясь, когда автозамена исправляет маты, толкает меня в плечо, когда я, в полном отчаянии пытаюсь вырвать телефон из его рук. — Я всё поняла, Вадим, не надо, не пиши ему!

— А всё, — убирая мобильник в карман спортивных брюк, говорит Стрела. — Он сейчас как раз злой после нашей стычки, а ещё и словесно от меня получил за то, что бросил, спасая свою задницу.

Что теперь скажешь? Добилась чего хотела?

— Добилась, — отвечаю ему. Слёзы высыхают моментально. Сейчас Дина, скорее всего, в порядке, где они, я не знаю, но вероятно, еще спят. Может, мы доберёмся до этого места раньше, чем он успеет прочитать сообщение, и всё обойдётся. Я не в состоянии даже отделить мысли друг от друга, но что-нибудь обязательно придумаю, найду способ защитить сестру. А сейчас я ощущаю непреодолимое желание оскорбить его, унизить. Кровь закипает от гнева. — Теперь хотя бы спать с тобой не придётся. Ты жуткий, мерзкий, даже не представляю, какая женщина в здравом уме посмотрит в твою сторону. Как же мне жаль твою жену. Может, она сама под колёса бросилась, потому что устала терпеть тебя...

Слова вырвались сами, я произнесла их чётко, осознанно, с чувством, с толком, с расстановкой и такой злостью, что едва сама не захлебнулась собственным ядом. Однако теперь я жалею о том, что это произнесла. Только уже поздно, и не получится оправдаться плохим самочувствием. На лицо Стрелы легла тень. Тихий и мрачный, он похож на каменное изваяние, взгляд застыл где-то на моей груди. Оттаяв, он снова достаёт телефон и, ткнув пару раз, показывает мне переписку с Климом, где написано, чтобы через пять часов он встречал нас на причале. Ни слова о Дине. Он обманул меня.

С этого момента я получаю капитальный бойкот с его стороны. Лишь диктует, что мне делать и предупреждает меня — издам хоть один писк, то сообщение будет написано и отправлено, всё остальное время он молчит. Вызывает нам такси, помогает сесть в машину, но когда я начинаю тихо жаловаться на головокружение, даже не поворачивает голову в мою сторону. Накрывает ощущение нереальности происходящего — вокруг столько людей, потенциально готовых помочь мне, но у меня связаны руки. Пусть он не смотрит на меня, но держит крепко, до боли сжимает запястье, особенно, когда мы садимся на теплоход, и контролер — женщина в возрасте бросает на меня недоумевающий взгляд, он пожимает плечами и с улыбкой рассказывает ей, как я вляпалась в свежий асфальт и потеряла свои кроссовки. Ему крупно повезло, что Клим, когда бил меня, попал только по голове, люди бы воспринимали всё совершенно иначе, будь у меня синяк в пол лица. Жаль, что никто не может заглянуть внутрь и понять, как мне плохо. Что я едва держусь на ногах. На свежем воздухе мне становится чуть легче, но в теплоходе почти сразу после отплытия начинается качка, и голова снова идёт кругом. На нижней палубе, в самом углу расположились рыбаки, мы уходим в другой конец, где совсем безлюдно и устраиваемся на старых потертых сидениях.

— Мне плохо, я не выдержу, — жалуюсь я, надеясь разговорить мужчину, надавить на жалость.

— Что я сделаю? — не поворачивая головы, тихо спрашивает он. — Терпи.

— Вадим. Прости за то, что я сказала. Про твою жену.

В ответ — тишина. Видимо, он из тех мужчин, которые если злятся, то это надолго. Однако он всё же решается на разговор.

— Ты знаешь, что бесит людей больше всего? Бесит не когда про тебя врут, особенно если врут тебе в глаза, а не за твоей спиной. А когда говорят неудобную правду. То, что человек знает сам, но всё время пытается отрицать, ищет причину для отрицания. Сам себя убеждает в том, что это ложь. Ты сказала то, что вертелось у тебя на языке, ляпнула сгоряча, но, сука, попала в точку. Она могла броситься под колёса. Я не хотел этого признавать, но мне постоянно твердили об этом, они разворошили всё, историю болезни изучили "от" и "до", чуть ли не в трусы, суки, мне залезли, чтобы этих девок оправдать. В тот вечер был скандал. И она ушла. Больше я её живой не видел. Учитывая ее состояние, я могу представить, что она это сделала, но не хочу в это верить.

— Почему ты не пошёл за ней?

— Была причина.

— Настолько веская? Она же была беременна, вечером опасно, ты должен был пойти, — говорю я, стараясь подбирать выражения.

— Да, настолько веская, Диана. Как думаешь, откуда у меня этот шрам? Я его не в армии и не в пьяной драке получил. У неё началась истерика на ровном месте, я пытался успокоить, и ей показалось, что я ей угрожаю, схватилась за нож. Дальше понимаешь, что было. Она после этого ушла, пока я искал, чем остановить кровь, — Стрела вздыхает и добавляет: — Правду знает только твоя сестра и подруги. Только Дина врёт, что ничего не помнит, а эти две повторяют то, что было написано в протоколе.

Я спрашиваю у Вадима, как он собрался узнавать эту правду, какими методами, на что он снова молчит и не открывает рот до самого прибытия. Ничего не изменилось, словно мои слова оттолкнули его от меня — когда я меня снова накрывает приступ головокружения, и я пытаюсь положить голову ему на плечо, он отстраняется.

Я ожидала, что нас высадят в цивилизованном порту с билетной кассой и парковкой, но из всего этого здесь только полусгнивший деревянный причал, заросший берег, а дальше хвойный лес, на опушке которого стоит минивэн. И ни единой живой души, ни рыбаков, ни палаток.

По сравнению с Климом, Стрела отделался легким испугом — на Егора страшно смотреть, малиновый синяк расплылся под глазом, рассечена бровь. Как только я сажусь на заднее сидение, он оборачивается и неожиданно просит у меня прощения.

— Извини, что сильно ударил, я нервничал, а ты брыкалась, ну, ты понимаешь... — парень натягивает улыбку, от которой мне становится не по себе. Но впечатление от него меркнет на фоне того, что говорит мне Стрела, когда мы трогаемся с места.

— Не стал говорить тебе там, на теплоходе. Но, думаю, уже пора признаться, чтобы ты услышала, чтобы подругам своим как-то поделикатнее рассказала. Наверное, будет лучше, если они узнают от тебя, что я собираюсь с ними сделать через пару недель. И как бы ты ни защищала свою сестру, ей этого никак не избежать.

— Чего сам не расскажешь? — спрашивает Егор. — Боишься, что истерику закатят?

— Не ставь под сомнения мои решения, Клим, — резко отвечает ему Стрела и впервые за несколько часов устанавливает со мной зрительный контакт и прикасается ко мне — кладёт ладонь на колено. Мне не нравится его тяжёлый взгляд. Сейчас он совсем не похож на того мужчину, что был со мной в постели, словно два разных человека.

— Конечно, сначала я добьюсь правды. Но, даже если Марина бросилась под машину не сама, то что они сделали после наезда и привело к её смерти. Она умирала медленно, в одиночестве, со сломанными ногами, рёбрами и рукой. Твои подружки и сестра закончат свою жизнь точно так же, я это обязательно устрою. Расскажи сегодня-завтра. Может, это освежит им память.

Закончив свою речь, Вадим убирает руку с моего колена и отворачивается к окну, оставив меня в растрёпанных чувствах. Это не шок и не паника, скорее смятение. Я до последнего надеялась, что он не станет убивать. Помучает, но отпустит. Наивная дура. Отдала своё тело, влюбилась в того, кто скоро убьёт мою беременную сестру. Тупая боль пронзает сердце. Всю дорогу я не обращаю никакого внимания на то, что происходит за окном. Сижу, поджав под себя замёрзшие ступни и думаю только о том, как буду исправлять положение. Пусть сейчас он не смотрит на меня, но я буду стараться изо всех сил, делать всё, что от меня зависит, чтобы он изменил своё решение. Несмотря на его внешнюю холодность, жестокость, я верю, что человеческого в нём гораздо больше, чем кажется.