Глава 12. Настоящее

С каждым днём произношение звуков давалось Алаю всё легче, однако он по привычке почти всегда молчал. Теперь и для него Морана создавала еду и воду. По словам богини, пища для выживания ему не требовалась, но царевич приходил в такой восторг от разных вкусов, что Морана сама старалась его удивить. Стоило Ене заикнуться об этом, как на лице богини отразилось изумление, невиданное ранее недоумение. Она взглянула на сотворённые абрикосы в руке и тут же превратила их в обычные яблоки, которые Алай уже пробовал. Ену её отрицание позабавило, но говорить больше она ничего не стала.

Алай, как и Ена, продолжал безропотно следовать за богиней. Иногда это её то ли раздражало, то ли беспокоило. Морана стала чаще на него оборачиваться, но по выражению лица Ена не могла понять: надеялась ли богиня, что он отстанет, или же боялась, что царевич потеряется.

И в целом их путешествие продвигалось хорошо, пока на четвёртый день не распогодилось и утро не встретило их голубым небом и ярким солнцем. Попав под его не скрытые тяжёлыми облаками лучи, Алай болезненно зашипел и стремительно вернулся под тень лесного массива.

– Что случилось? – спросила Ена, застыв.

Несмотря на пугающие глаза, Алай выглядел растерянным и даже напуганным произошедшим. Его взгляд шарил по земле, а когда поднимался к ясному небу, то царевич морщился, словно глядеть на него было неприятно.

Он сделал очередной шаг вперёд, под яркий солнечный свет, и сперва ничего не произошло. Царевич замер, переступая с одной ноги на другую, тяжело задышал, терзаемый неясными Ене ощущениями.

Морана ничего не говорила, внимательно следя за происходящим.

– Тебе нехорошо? – попыталась понять Ена.

Алай вытянул руку, та немного дрожала и сперва показалась обычной, но при близком рассмотрении Ена наконец разглядела, как на неестественно бледной коже появляются блёклые пятна. Она невольно раскрыла рот, приметив слабый дым, будто солнце медленно его сжигало. Такие же следы разрастающихся ожогов стали появляться и на щеках Алая. Не выдержав боли, царевич вновь спрятался в тень, там ему стало заметно лучше. Ена огляделась: лес закончился, они вышли на поляну. Кроме одиноких елей и далёкой рощи не было мест, где можно было бы скрыться.

– Ты хорошо держался, Алай. Удача была на твоей стороне, но дальше ты идти не можешь, – бросила Морана. – Возвращайся к пещере, в которой мы ночевали. Ты царевич подземного царства, поэтому используй свои силы, и она откроет для тебя путь домой.

– Что? Нет! – возразила Ена, не веря, что Морана опять за своё.

Девушке никак не удавалось её понять, Морана то ли испытывала облегчение, то ли злилась на произошедший поворот. Её тон, выражение лица и взгляд говорили о разном, как если бы она одновременно испытывала и желала противоположное.

– Я говорила, что ты мира не знаешь. Всю жизнь проведя под землёй, жить здесь ты не способен, – продолжила Морана, не обращая внимания на растерянную Ену, чей взгляд метался от богини к царевичу.

– Нет-нет! – прошептала Ена, схватив богиню за руку. – Его же превратят в статую!

– Не сумеют. Он меня обокрал, и с полученным оберегом заклятия Сумерлы его не возьмут.

– Обокрал?

– Возвращайся домой, Алай. Этот мир не для тебя, – игнорируя мольбы, велела Морана, развернулась и уверенно отправилась дальше.

Ена снова замерла, совсем как тогда, когда богиня в первый раз сказала царевичу идти своей дорогой. В тот раз он остался на месте, раздумывая над выбором. Алай не моргая упрямо следил за удаляющейся Мораной, его челюсти сжались, на подбородке дёрнулась жилка. Такой взгляд Ена уже видела, и неприятное предчувствие ознобом прошлось вдоль позвоночника.

– Может, переждёшь, а потом…

Ена не договорила: Алай вышел на солнечный свет и заторопился, нагоняя Морану размашистым шагом. Ена последовала за ними по заснеженному полю. Гнев помог Алаю преодолевать боль, и всё же проступающие ожоги уже спустя десять минут начали выглядеть болезненными. Простые пятна становились всё уродливее, его глаза беспрестанно слезились от яркого света, на солнце он и вовсе не мог смотреть.

Ена всё время шла рядом, убеждая его вернуться, а когда поняла, что бесполезно, сняла свой плащ, сотворённый Мораной, и набросила на Алая. Он был с капюшоном и мог помочь хоть немного скрыть от солнечных лучей. Царевич во все глаза уставился на Ену, которая заботливо укутала его в ткань, стараясь пониже натянуть капюшон. Даже Морана замерла, взглянув на девушку. Без плаща Ена не умрёт, кафтан был в меру тёплым, но всё же холодно будет.

– Это ему не поможет, – как-то ласково возразила Морана, но Ена была непреклонна, продолжая затягивать завязки.

– Капюшон не снимай, руки не вытаскивай, понял? – уточнила Ена, скрыв его руки под плащом. Ткань была красной, цвет царевичу не подходил, и Ена несдержанно улыбнулась от этой простой мысли.

– Холод. Те-ебе будет… холодно, – подобрал Алай слова, внезапно решив отказаться от одежды, но Ена шикнула на него, а за упрямство ещё и щелбана дала.

Морана хмыкнула, а царевич застыл ошарашенный.

– Всё в порядке. У меня кафтан, а будешь хорошо себя вести, то Морана сжалится над нами и для тебя плащ создаст. Будь хорошим мальчиком, не упрямься, и если увидишь тень – прячься. Понял?

Нравоучительный тон подействовал. Алай кивнул, скованно, растерянно, потеряв весь былой гнев. Ена радовалась за него, скрывая, что без плаща мороз легче пробирался ей под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками.

День вышел непростым. Плащ немного облегчил боль Алая, но ткани было недостаточно, чтобы избавить его от губительного влияния. И всё же царевич шагал за богиней и его новой подругой по пятам. Несмотря на боль и неприятные ощущения, он улыбался: его веселило и пьянило всё на этой земле, каждая эмоция, каждые шаг по хрустящему снегу и вдох морозного воздуха. Он преданно следовал за Еной и Мораной, ни разу не выказав неудобства или жалоб. У Ены отлегло от сердца, когда она заметила то и дело подрагивающие уголки губ на лице Мораны. Богиня лишь притворялась, что не замечает Алая, но краем глаза следила, а если не следила, то слушала его шаги или же обращала внимание на его тень, когда она оказывалась под её ногами.

Она ничего Алаю не обещала, никуда не звала и практически на него не смотрела, но неясная связь между ними ощущалась, словно физически существовала. Иногда Ене чудилось, что Алай не может не идти за Мораной, какая-то нить тянет его вперёд вслед за богиней.

Что же он у неё украл?

Нередко он приставал к Моране, показывая ей клубящиеся кучевые облака и пролетающих птиц, будто она их никогда не видела. Он вынуждал её то поднимать голову, то опускать, демонстрируя едва ли не каждый интересный ему камень или следы животных. К удивлению Ены, он знал названия особей и мог определить, кто и как давно прошёл по снежному покрову, замечал следы даже на сгнивших листьях. Из Алая вышел бы первоклассный охотник.

– Я наблюдал, – медленно выговаривая звуки, пояснил он. – Не мо-ог уходить, но… смотрел на жи-изнь из пещер. Я наблюдал, запо-оминал.

К вечернему привалу в узком гроте Алай представлял собой печальное зрелище. Полностью открытые участки кожи покрылись уродливыми ожогами. Ена ахнула, не сумев сдержать ужаса, однако с заходом солнца Алай оживился, заулыбался со счастливым блеском в глазах, словно вышел победителем в битве с врагом, которого долгое время не мог одолеть.

Пока Морана создавала костёр и еду, Ена бегала за чистым снегом, чтобы приложить к рубцам. Алай изредка шипел на Ену, когда холодный снег касался его ожогов. Царевич ещё дважды получил щелбана и выговор, чтобы сидел спокойно. Девушка не испытывала более и малейшего страха перед его сущностью, скорее видя юнца в теле молодого мужчины. Физических сил, может, и много, но права Морана, не готов он к миру под светом солнца, кажется, что он не знаком с тем, какая жизнь на самом деле.

Внезапно Алай бросился к дальней стене грота, руками разметал занесённые ветром, почти сгнившие листья. Он увлечённо что-то то ли раскапывал, то ли пытался извлечь, заинтересовав тем самым не только Ену, но даже Морану.

– Вот! – с заметным трепетом в тоне объяснил царевич, продемонстрировав откопанный цветок.

Ена узнала красивый золотисто-оранжевый бутон. Такие называли теневиками, они росли в сумраке гротов и пещер. Выживали и в холодное время, если им повезло прорасти в безветренном закутке. Полезное растение для обеззараживания ран и ссадин, но Алай глядел на него, затаив дыхание, как на чудо. Пальцами он погладил лепестки, с трогательной нежностью качнул бутон.

– Потрогай! – неожиданно то ли приказал, то ли попросил Алай у Мораны. – Он мягкий.

Радость, с которой Морана наблюдала за царевичем, моментально пропала. Буквально на мгновение, но во взгляде богини отразилась горечь. Алай стремительно очутился возле Мораны, схватил её за запястье и с невообразимой лёгкостью подтащил богиню к цветку, будто она была не сильнее смертной девушки. Глаза богини изумлённо округлились – вероятно, и она поразилась своей слабости рядом с ним. Ена ранее пыталась богиню остановить, хватая за рукава, да и шага её замедлить была не в силах.

– Потрогай! – повторил Алай, переводя восторженный взгляд с Мораны на цветок и обратно.

– Нет, – отказала она и хотела отвернуться, но царевич не позволил.

– Он приятный! Мягкий! – не отставал он.

– Не буду трогать.

Морана не казалась грозной, скорее смущённой. Для пущей убедительности она сжала пальцы в кулаки и спрятала их под мышками, косо глянув на цветок.

– Почему? – не выдержала Ена. Проще было уступить Алаю в этой просьбе. Ничего же сложного.

Взгляд Мораны устремился к Ене, а после вернулся к цветку, как если бы она побаивалась стоять с ним рядом.

– Я… не могу, – через силу выдавила Морана, тяжело вздохнув. – Моё дело… зима… смерть. Я предпочитаю не прикасаться к растениям. Они погибают.

– А животные? Люди? Ты же прикасалась ко мне.

– Животные и люди сильнее, с деревьями тоже ничего не случится, но цветы, грибы, какие-нибудь небольшие кусты скорее всего погибнут, – в привычной сдержанной манере пояснила Морана, она распрямила плечи и посмотрела на бутон с уже знакомой надменностью и равнодушием.

В этот раз её напускная маска Ену не убедила.

– Ты никогда не прикасалась к цветам, – поняла она.

Морана вся напряглась и скованно кивнула. Восторженное выражение лица Алая стало задумчивым, цветок его более не поражал, а вот Морана притягивала внимание. Взгляд Алая шарил по её лицу и позе, словно пытался разгадать загадку.

Морана – богиня. Она могла перетрогать столько бутонов, сколько желала, их жизнь скоротечна, и вряд ли она хоть что-то нарушила бы, сгубив пару сотен цветов. И всё же она этого не делала. Ни разу. Понимание с каждой секундой становилось всё обширнее и тяжелее, став давящей ношей. Ена взглянула на Морану по-новому.

– Моё прикосновение убьёт цветок. Я не стану его трогать, – твёрдо повторила Морана царевичу. Если вначале она сомневалась, то теперь точно приняла решение.

Едва она закончила, как Алай сорвал цветок и бесцеремонно вложил его в ладони Мораны, заставив обомлеть. Богиня зимы и смерти застыла с бутоном в сложенных лодочкой ладонях, её светящиеся голубым глаза потрясённо округлились, рот приоткрылся, когда она упёрла взгляд в теневик, вероятно не до конца веря, что видит его в своих руках.

– Не бойся ему навредить, я убил его для тебя, поэтому потрогай, – со всей серьёзностью выдал Алай.

Ена закусила губу, опять замечая в нём странные перемены. Восторженный ребёнок сгинул, вернув царевича подземного царства, сына Озема и Сумерлы, того, в ком, по словам Мораны, течёт сама кровь земли. Кого-то если не бессмертного, то настолько могущественного, что он способен крошить камни и жемчуг голыми руками.

– Впредь я сорву каждый увиденный цветок, чтобы ты не боялась их трогать.

Ена дёрнула плечами, ощутив волнующую угрозу в этом до дрожи странном обещании.