Глава 2. Алексей

За год до событий, описанных в «Эгоисте»

— Как насчёт спора? — слышу чей-то упёртый голос — кажется, это Костян всё никак не мог дотянуться до ручника.

Залпом закидываю в себя стопку коньяка — хер знает, какую по счёту за сегодняшний вечер — и лезу в задний карман за бумажкой с изображением Хабаровска, потому что в сегодняшнем споре я точно победитель.

— Такую сумму потянешь? — фыркаю в сторону Матвеева. — Или к папочке за помощью побежишь?

Костян посылает мне ответную усмешку, и на столе материализуется вторая пятитысячная купюра.

— Завари глушитель, умник.

— Я вас сегодня уделаю, девочки, — скалится Макс. — Всегда приятно видеть ваши разочарованные рожи.

— Я щас ТВОЮ рожу так разочарую — тобой можно будет пугать бабайку, — бурчит Егор. — Но я тоже в деле.

— Вообще-то, это спорный вопрос — кто кого уделает, — икает Кир. — Ставки сделаны, давайте уже варианты ответов.

Я вновь обращаю внимание на девчонку в обтягивающем краном платье у барной стойки, которую отчаянно пытался склеить бармен; у неё была такая шикарная фигура, что ей вообще было грех в одежде ходить, но ох уж эти правила приличия…

— У неё там кружева, я отвечаю, — горячится Костян. — Такие девочки любят кружева.

Пытаюсь сфокусировать взгляд почётче, но коньяк своё дело знает — правый глаз упорно отказывался видеть, а левый не хотел смотреть в одну с ним сторону.

— Нихрена, — качает головой Корсаков. — Там стопроцентный бэби-долл.

— В таком-то платье? — недоверчиво спрашивает Кир. — Мозги включай — там такой обтяг, что каждый шов было бы видно! Зуб даю, там что-нибудь вроде миди!

Я тихо ухмыляюсь, давая парням возможность делать ошибочные предположения, потому что в прошлом году я с этой цыпочкой нехило отжигал — кажется, её телефон до сих пор забит в моём гаджете под именем «Зажигалка» — и прекрасно знаю её особые предпочтения в белье.

— Ты чё думаешь, Макс? — интересуется Кир. — Джоки?

— Вообще-то, я думал про макси, — ржёт Соколовский.

Хмыкаю в пустой стакан и получаю в ответ четыре пары вопросительных глаз.

— Ты там алфавитом подавился? — ржёт Костян.

— Ага, — фыркаю снова. — Готов поспорить на что угодно — и даже удвоить ставку — эта девочка не носит белья.

Чёрт, мне ли не помнить, что именно эта её привычка упрощала наш с ней секс в любом месте, где его хотелось — быстрый доступ, так сказать. Правда, это же стало и причиной нашего скорого разрыва, хотя я в принципе не встречался ни с кем дольше пары недель.

Но поначалу это здорово заводило.

Брови парней коллективно взлетают на лоб.

— Однако… — чешет затылок Егор.

— Оригинально, — усмехается одновременно с ним Макс.

— Девочка, не носящая бельё? — потирает щетинистый подбородок Кир. — Лучшая новость за весь день!

— Чёрт, как теперь перестать представлять это? — угарает Костян.

Тянусь рукой за смятыми купюрами и практически получаю леща.

— Руки прочь от советской власти, — хмыкает Романов. — Спор ещё не окончен.

— А кстати: как мы узнаем, кто победил? — озвучивает общую мысль Егор. — Вряд ли она покажет свою попку, обтянутую во что бы то ни было. Или ни во что не обтянутую, — добавляет, глядя на меня.

— То есть, вариант подойти и вежливо попросить не рассматривается? — наигранно серьёзно спрашивает Макс.

— Мне больше по душе тот сценарий, в котором с неё надо сорвать платье, — криво усмехается Кир.

— Чур я первый, — лыбится Костян.

— Чувак, для тебя это будет потенциально проблематично, — закатываюсь смехом, потому что я хоть и в дым, но всё же пил меньше Матвеева. — Ты ж через стопку своё имя по слогам произнести не сможешь, не то что девочку склеить. Ну и тебе, пенсионеру, пора уступить дорогу молодому поколению.

— Это тебе, что ли? — фыркает Костян. — Да ты на три месяца меня старше!

— Ладно, брейк, парни, — усмехается Кир и поднимается на ноги. — Всему вас учи. Смотрите, как надо.

— По статистике, после таких слов люди попадают в больницу, — ржёт Макс и получает от Романова подзатыльник, отчего ром, к которому он присосался, выплёскивается на его футболку.

И всё это сопровождается звоном его зубов о стакан.

Провожаю Кира взглядом, который целенаправленно идёт к девушке в красном; вот на его лице появляется соблазняющая улыбка, перед которой по умолчанию не удерживается ни одна представительница противоположного пола, и он начинает что-то ей говорить. После ответной улыбки со стороны Зажигалки рука Романова опускается прямо на её пятую точку — хитрый, гад — и на лице друга отпечатывается удивление.

Ухмыляюсь.

Шах и мат.

Ещё через пару секунд они обмениваются номерами телефонов, и вот Кир уже топает обратно к нашему столику с кислой рожей, обращённой в мою сторону.

Не надо быть гением, чтобы понять, что это значит.

— Да ты гонишь! — с досадой и смехом роняет Костян.

— Сегодня не ваш день, девочки, — угараю и забираю выигрыш.

— Как ты узнал? — раздражённо интересуется Егор.

В это время Соколовский изучает моё лицо и понимает всё без слов.

— Да он её трахал! Вот лисья морда! Верни деньги, такой выигрыш не считается!

Ныкаю бумажки в карман — не то, чтобы они были мне очень нужны, тут дело принципа.

— Кто первый встал, того и тапки, — ржу и закуриваю сигарету.

— Чёрт, сколько я ещё должен девок перетрахать, чтоб начать выигрывать? — фыркает Костян.

— За Шастинским всё равно хрен угонишься, — роняет Кир.

Истинно так, брат мой.

Скосив глаза вниз, поправляю на шее шарф с логотипом футбольного клуба «ЦСКА»: собственно, потому сегодня и бухаем — армейцы засадили «Спартаку» по самые гланды, причём так, что те не успели смекнуть, что к чему. Не помню, чтобы они когда-либо прежде вытворяли нечто подобное.

Акинфееву вообще отдельный зачёт.

Таких, как мы с парнями — фанатов футбола — здесь в баре было пруд пруди; атмосфера царила что надо, и даже Матвеев, который болеет за «Зенит» сегодня сидел в «армейской» футболке.

— О, парни, зацените, — кивает в сторону входа Кир, и мы как по команде поворачиваем туда головы.

В дверном проёме стоят человек шесть-семь — из-за алкоголя в глазах троило до одурения, так что сказать количество вошедших наверняка было нереально — но «спартанскую» атрибутику я определил безошибочно. И, в общем-то, это больше напоминало то, как тореадоры машут перед быком красной тряпкой — особенно если «тряпки», заметив вражеский лагерь, недвусмысленно звереют.

— Кажется, вечер перестаёт быть томным, — гогочет Макс.

— А я-то боялся от скуки подохнуть, — фыркает Егор.

— Ну что, махач, кучеряшки лобковые? — скалится Костян.

На секунду даже теряю суть происходящего от ржача: он что, правда процитировал дисептикона из «Трансформеров»?

Дальнейшие события можно описать как знатный мордобой, которого этот бар ещё точно не видел; «спартанцы» хотели выпустить пар, перебесившись после проигрыша любимой команды, а нам с парнями тупо было скучно. Засматриваюсь на хаос из поломанной мебели и прилёгших отдохнуть тел, не успеваю увернуться от кулака, прилетающего мне в челюсть с левой стороны, и моментально трезвею. Челюсть неприятно ноет, но я всё равно сцепляю зубы до скрежета, когда на плечо опускается чья-то рука.

— Паршиво выглядишь, — ухмыляется Макс. — Уверен, что справишься? А то, если что — ты в сторону, а я сукина сына на ноль помножу.

Хмыкаю и вместо ответа хватаю фаната «Спартака» за шею и хорошенько прикладываю головой о барную стойку.

Чёрт, давненько я так не оттягивался!

Оглядываюсь назад: Кир потирает ушибленную скулу; Егор сидит на стуле, упёршись локтями в колени и сложив пальцы замком, кроссовком придавливая к полу блондина с безумной чёлкой; Костян сплёвывает на пол кровь из разбитой губы.

Твою ж медь, вот это я понимаю отдых!

Адреналин бурлил в крови, будто лава в кратере вулкана, и меня прям пекло сделать какую-нибудь лютую хрень — в моём духе. Поэтому, недолго думая, хватаю за шкирку засранца, который познакомил моё лицо со своим кулаком и снова херачу его лицом о барную стойку; потом ещё, а вот на третий раз его задницу спасают Кир и Макс, которые оттаскивают меня от «спартанца».

— Остынь, Лёх, мы ж это не серьёзно, — прикрикивает Костян.

— Ты ж его чуть на тот свет не отправил! — поддакивает Егор.

— Что с тобой происходит в последнее время? — вклинивается Макс.

— Был бы ты бабой, я бы решил, что у тебя ПМС, — хмурится Кир.

Если честно, сам не знаю, что происходит. Переходный возраст вроде давно позади, и даже в тот период я не особо буянил — так, бывало пару раз, с парнями дрались, но в шутку; несколько раз меня пьяного забирали из клуба родители, потому что мои парни тоже были в неадеквате. Самая патовая ситуация случилась, когда я узнал о том, что на самом деле приёмный, хотя здесь наоборот надо было радоваться и до потолка прыгать, что не сгнил в детском доме, а я в тот раз повёл себя как мудачина: наговорил родителям кучу всякой херни, поцапался с парнями — даже чуть поджог не устроил. Не знаю, как мои родители вытерпели весь этот ад, не сошли с ума и не перестали меня любить. Даже позже, когда я реально косячил, меня никогда не упрекали в том, что у меня «плохие гены» или что-то типа того; меня и моих братьев всегда одинаково наказывали за проколы и так же одинаково поощряли за успехи, и я никогда не чувствовал себя ненужным.

Но за ту мою выходку до сих пор стыдно.

Мрачнею, когда в памяти всплывает лицо Андрюхи, и это не ускользает от внимания парней; почувствовав мою резкую смену настроения, они отпускают меня и отходят чуть в стороны. Не то, что бы я мог кого-то из них ударить по-настоящему — просто иногда они инстинктивно чувствуют, что меня лучше не трогать. Встряхиваю рубашку и, допив коньяк, выхожу на улицу.

На дворе стояла осень — самое ненавистное время года для меня; не потому, что «увядает природа», нагоняя тоску, или из-за бесконечных проливных дождей, которые сопровождают это время. Ненавижу осень, потому что именно осенью четыре года назад мне пришлось понять, что весь этот чёртов мир совершенно не такой, каким кажется; что люди, живущие в нём, не такие бескорыстные и отзывчивые, какими должны были быть в моём понимании; что в них в принципе нет ничего человечного — они просто больные на всю голову, конченные ублюдки. В какой ещё вселенной кто-то будет убивать себе подобных ради побрякушки? Неужели грёбаный смартфон стоит целой человеческой жизни? Или стоимость тряпки, которая на тебе надета, важнее того, что скрыто у тебя внутри?

Конечно, грести всех под одну гребёнку тоже не есть хорошо, но после того, как какие-то уроды убили в переулке моего младшего братишку, который возвращался с тренировки по футболу, моя вера в человечество умерла прям насмерть. При брате не нашли ни телефона, ни денег, ни документов — даже золотую цепочку с крестиком с шеи содрали. А ведь ему было всего восемнадцать… После этого я перестал делить людей на плохих и хороших — они все стали одинаково отстойными в моих глазах; за исключением нескольких родных и друзей, включая тех четверых придурков, которые остались в баре подчищать хвосты. Но больше всех я, конечно, ненавидел себя самого, потому что в некотором смысле виноват в смерти Андрея — я должен был забрать брата после тренировки, но мне было больше по кайфу затащить в постель очередную безмозглую красотку.

Если бы я только тогда не проявил столько эгоизма, а задумался над тем, насколько опасны улицы после наступления темноты…

Мы с парнями редко говорим об этом, но они ошибочно считают, что мне пришлось резко повзрослеть после того, как меня подсадил на наркоту старший брат Кира. Тот случай я вообще считал своего рода кармой за то, что не смог уберечь Андрея; помню, я даже собирался сдаться и позволить этой херне отправить меня к брату, но мои парни были упрямее товарного состава, который мчится на тебя на полном ходу. Они таскали меня по реабилитационным центрам и наркодиспансерам, а после выписки ещё и контролировали, чтобы я принимал весь тот аптечный склад, что мне прописали. В той ситуации должна была сработать утешительная фраза «Твой брат хотел для тебя не этого», но она не сработала, потому что я не мог знать, чего хотел мой брат.

Может, на последних секундах жизни он наоборот проклинал тот день, когда в его жизни появился больной ублюдок в моём лице, которого он всю жизнь был вынужден называть братом, и который оставил его в одиночку подыхать в тёмном переулке.

Я бы проклинал.

Но моим друзьям было абсолютно насрать на то, что творилось в моей больной голове — у них была цель вернуть меня в строй, и они чертовски хорошо справились со своей задачей. Я бы с радостью сдох за них, если бы это было нужно, потому что я не знаю, существуют ли где-то в этом чёртовом прогнившем мире хотя бы на десятую часть процента похожие на них Люди.

Разве что мои родные.

Вообще-то, нас в семье четверо — было, пока не погиб Андрюха. Сейчас ему было бы двадцать, и, может, однажды он стал бы известным футболистом, как и мечтал. Андрей был самым младшим; на год старше него Аня — самый светлый человек из всех, кого я когда-либо знал. И я говорю это не потому, что она моя сестра — простая констатация факта. Между мной и Анютой тоже год разницы, а вот Илья старше меня на целую пятёрку — сейчас ему двадцать семь; у него жена и двое детей и полный абзац в семейной жизни. В своих племянниках я души не чаю, а вот его жена — сука редкостная, хотя на её месте я бы вёл себя тише воды, ниже травы.

Не выёбываются, изменив мужу с таксистом и чуть не «принеся в подоле».

Не знаю, сколько я так брёл, не разбирая дороги; помню только, что шёл в противоположную от своего дома сторону, когда услышал какой-то нечеловеческий крик. Ей Богу, будь я бабой — дал бы драпу со скоростью света; но я парень, к тому же, бухой в стельку, со всё ещё плещущимся в крови адреналином, поэтому лишь прибавил шагу в сторону криков, а, завернув за угол, пожалел о том, что мало бухнул.

Если в мире и существует пример истинного ублюдства — то это был он.

Даже пьяному ежу было бы понятно, что предотвращать акт самого насилия уже поздно; тускло светящий фонарь нечётко обрисовывал ситуацию, но и без него я почувствовал себя так, словно с головы до ног извалялся в грязи; прочувствовал всю атмосферу человеческого охуевания до самого нутра. Эта грязь будто проникла мне в кровь, заразила мышцы, разъела кости, отравила мою ДНК настолько, что до конца жизни не вытравить всё это из памяти. Я не мог понять, насколько нужно быть мразью, чтобы сотворить подобное с человеком — девушкой, которых мы по умолчанию призваны были защищать; это как негласное правило, которому никого не учат, потому что его чувствуешь на уровне инстинктов. Плюс ко всему, эта сука выбрала самое «романтическое» место для выражения своей «любви» понравившейся девушке — ну или она просто первая ему под руку попалась: грязный закоулок с помойными контейнерами, пахнущий отнюдь не фиалками.

Мне хотелось выдрать себе глаза и никогда этого не видеть, но у памяти херово с чувством юмора: она всегда забывает важные моменты, зато запоминает всё дерьмо, которое лучше сразу же похоронить на дне самого глубокого колодца.

А ещё преследовало противное ощущение, что каждая чёртова волосина на шкуре стала дыбом от омерзения.

Но это не единственное, что я чётко запомнил; был ещё один момент, который калёным железом остался выжжен в мозгу — как у меня перегорают тормоза, когда я хватаю эту мразь за шиворот и стаскиваю с всхлипывающей девушки. Мудак оказался пьян похлеще меня и моих парней вместе взятых, и это лишь ещё больше подогрело мою первобытную ярость, когда я впечатал свой кулак в его пропитую рожу. Скорее всего, он был ещё и под кайфом, если судить по его стеклянным глазам с охренительно широкими зрачками — заметить это даже в тусклом освещении было несложно, потому что светло-серая радужка, словно тонкое кольцо, опоясывала зрачки.

Тем приятнее было подправить его довольную своим «достижением» физиономию.

Не помню точно, сколько раз я его ударил, один или десяток; помню только, что лицо его было уже не разглядеть из-за крови, которая сгустками покрывала его. Он отчаянно цеплялся пальцами за рукава моей рубашки, которую я пообещал себе выбросить сразу же, как избавлюсь от сукиного сына, и пытался что-то прохрипеть, но очевидно я малость переборщил с превентивными мерами, потому что ни слова так и не услышал. И даже несмотря на это мне всё казалось мало — будто я недостаточно показал ему, что он был неправ, и не в полной мере донёс, что с девушками так не обращаются. Я методично хуярил его по лицу, пока не стёр собственные костяшки до крови; только тогда я выпустил ворот его толстовки из кулака и отпихнул от себя подальше, чтобы и без того высокий уровень желания убить его не повышался ещё больше, потому что тогда уроду точно не жить.

А на зону мне ой как не хотелось.

Пока он, кряхтя и харкая кровью, пытался уползти вглубь этой клоаки, в которую сам же и припёрся, я перевёл внимание на ту, которая была в самом эпицентре событий. Лица девушки я разглядеть не мог из-за того, что она спрятала его за пеленой спутавшихся в процессе борьбы волос, но на мою попытку помочь ей девушка отреагировала крайне странно: шарахнулась в сторону, прижимая руки к груди и стараясь удержать изодранный верх платья, но при этом даже не попыталась подняться и убежать. Будто смирилась с тем, что сейчас будет продолжение того лютого пиздеца, который только что пережила.

В конце концов, я ведь тоже не был трезв, и в её глазах вполне мог выглядеть как ещё одно чмо, которое нацелилось на её тело, но не хотело ждать своей очереди.

И я не винил её за такое поведение; откуда мне знать, как ведут себя жертвы насилия — раньше такой херни мне наблюдать не приходилось. Скорее всего, в такой ситуации любая ненормальная реакция была вполне себе нормальной; мне, как студенту-психологу, сейчас было охренеть как стыдно и досадно, что я забыл абсолютно всё, что нам рассказывали на парах. Даже нужных слов для подбадривания найти не мог — будто алфавит выветрился из головы вместе с той тонной алкоголя, которую я принял сегодня вечером.

Хотя какие тут, к чёрту, подбадривания могут помочь…

Следующие минут десять я потратил на то, чтобы вызвать скорую и позвонить родителям девушки — благо её телефон нашёлся тут же, на потрескавшейся брусчатке возле мусорных контейнеров — и снова и снова, как зомбированный, пытался помочь ей хотя бы подняться, но каждая попытка коснуться её даже легонько заканчивалась громкой истерикой. Она не отбивалась, вовсе нет, но завывала и скулила таким голосом, что кровь стыла в жилах.

А ведь я мужик.

В общем, я дождался и тех, и других, потому что оставлять девушку одну после всего, что она пережила, было бы верхом ебанутства, а его на сегодня итак хватило с лихвой — до конца жизни не вывести из памяти. Её родители приехали первыми; и пока отец пытался всучить мне деньги за «спасение» его дочери — урод-насильник к тому времени уже успел куда-то уползти — мать девушки завывала не меньше самой девушки. Они обе исполняли такой леденящий душу дуэт, что подоспевшая скорая не сразу поняла, кто из них жертва насилия. В любой другой ситуации я бы ржал в голосину, но сейчас мне просто хотелось провалиться сквозь землю; не поймите меня неправильно — я рад, что, возможно, спас девчонку от чего похлеще изнасилования, но был бы рад в двойне, если бы ноги из бара понесли меня куда-нибудь в другую сторону. Когда погиб братишка, я ещё только поступил на психологический факультет; было жесть как тяжко подбадривать родных, когда у самого внутри образовалась чёрная дыра, но я пережил это и смог двигаться дальше, хотя Андрюхи мне по-прежнему пиздец как не хватает. То, что случилось сегодня вечером, даже косвенно не касалось меня или моей семьи, но именно это происшествие задело меня настолько, что у меня буквально померк свет перед глазами.

Что бы ни случилось в будущем, свою жизнь с профессией психолога я точно не свяжу, потому что помогать кому-то справляться с их проблемами и болью — это всё равно что добровольно пропускать свою душу через мясорубку. А в конце два итога: люди, получившие второй шанс на нормальную жизнь, и ты — с фаршем вместо внутреннего мира. В конце концов, есть много других способов помогать людям.

Например, расхуярить рожу какому-нибудь подонку в подворотне.

В любом случае, из переулка я убрался сразу, едва медсестра увела в машину скорой помощи девушку, которая мёртвой хваткой вцепилась в свою мать. Представлять, что чувствует женщина, прижимая к себе дочь, я даже не собирался — слишком било по нервной системе; а стоило просто подумать, что на её месте могла бы оказаться моя сестрёнка, как крышу снова начало срывать, и мне пришлось вызвать такси, чтобы не появился соблазн пойти за этой мразью по кровавой дорожке, словно по хлебным крошкам.

Не дай Бог ему ещё хоть раз попасться на моём пути.

Наши дни

— Ты же обещал, что не будешь вести себя как придурок, — хмурится Андрюха, перевешиваясь через перила балкона, на которых сидел. — Но с нашего последнего разговора ничего не изменилось.

Хватаю его за руку в попытке уберечь от падения, хотя ему это совершенно не грозит — он и так давно умер. С тех пор, как он начал приходить ко мне во снах, прошло уже полтора года; никто из друзей и родных не был в курсе — мне самому было не по себе от того, что я разговариваю с умершим братом как какой-нибудь Вольф Мессинг, и при этом мы оба знаем, что он мёртв. Я был рад видеть его каждый раз, но с каждым новым сном мне всё больше начинало казаться, что я просто схожу с ума, хотя вреда наши «встречи» не приносили.

— А ты обещал отвалить от меня, — фыркаю в ответ, отпуская его руку.

Андрей устало вздыхает и отворачивается на город, который лежал за его спиной как на ладони с высоты двадцатого этажа.

— Кто-то же должен присматривать за тобой, уберегать от ошибок.

— Это я должен был уберечь тебя, — не соглашаюсь, чувствуя привкус тлена во рту оттого, что говорю правду.

— О, хорош городить херню! — словно спичка вспыхивает брат. — Мы уже выяснили, что ты здесь ни при чём. Никто не мог знать, что в этот раз мне так крупно не повезёт.

— Был бы ты жив, получил бы по губам за мат, — ухмыляюсь.

— А сам-то? — смеётся Андрей. — В любом случае, в бытность мёртвым есть свои плюсы.

Спросить, какие к чёрту плюсы могут быть, когда ты труп, не успеваю, потому что просыпаюсь — как всегда резко, взмокший, на смятых простынях; эти сны меня добивают, потому что если они такие хорошие, почему я каждый раз просыпаюсь как после кошмаров?

Заснуть снова даже не пытаюсь; обречённо встаю с постели и бреду на кухню, где осушаю здоровущий стакан воды — в горле настоящая засуха — а после возвращаюсь в спальню, где достаю из-за висящей на стене картины дневник. Это смешно, но после того, как мы потеряли Андрея, я замкнулся в себе, и по совету психолога мама предложила мне вести дневники, потому что разговаривать я ни с кем не хотел, а уж делиться собственными переживаниями — тем более.

Я ведь парень, а не сопливая девочка, чтобы жаловаться.

С тех пор прошло уже почти пять лет, надобности вести дневник не было, но дурацкая привычка осталась, и этих тетрадей у меня уже в районе пятнадцати — не знаю, сколько именно. В них обычно я описываю весь пиздец, который со мной происходит, потому что не хочу грузить этой хренью своих парней — они и без моей помощи часто грузятся. При них я обычно веду себя придурком, как меня называет Андрюха, потому что должен же хоть кто-то из нас задавать атмосферу и уводить негатив из головы. Это что-то вроде маски, хотя кто-то может назвать меня двуличным — в кругу друзей я один, среди членов семьи — другой, а один на один — третий, и хрен кто догадывается об этом.

Ну кроме Костяна.

Наверно, я просто заебался держать всё в себе, раз в тот раз спьяну наговорил ему всего; хорошо хоть он не разболтал парням, потому что жалость мне не нужна.

На часах — шесть утра, но за окном кромешная темень: чёртова зима со своими короткими днями. Обычно я делаю всё, чтобы не думать о проблемах, не забивать мозги и избегать сложных ситуаций — короче, страдаю хренью. Частенько веду себя как полный дебил, но это моя «программа защиты свидетелей» — не хочу, чтобы кто-то знал, что на самом деле я самый занудный человек из всех. Оттого, что Костян знал, каким я могу быть на самом деле, было и охренительно легко — и в то же время не по себе. Мне не было стыдно, потому что я — это я, чёрт возьми, просто есть вещи, которые ты не рассказываешь никому, даже близким друзьям.

Вещи, с которыми остаёшься один на один, куря ночью на балконе сигарету.

Я часто распределял в голове нашу компанию по характерам: Кир, например, прирождённый лидер, потому что всегда знает, как надо; Макс прямолинейный и готов в нужную минуту подвалить пиздов; Костян серьёзный и редко когда теряет голову — быть может поэтому я тогда раскрылся именно перед ним; Ёжик — это Аид из мультика про Геркулеса: частенько бывает мрачным без причины и поддаётся плохому настроению. Ну и раз уж все такие строгие, кто-то же должен был взять на себя роль идиота, чтобы спасать остальных от депрессняка и скуки, так почему бы этим кем-то не быть мне?

Единственный минус — после всего некому вытаскивать из депрессняка меня самого.

Описав в дневнике свой сегодняшний «счастливый кошмар», вышвыриваю из головы все закидоны, возвращаюсь в комнату и натягиваю толстовку и джинсы, размышляя о том, где в этом году отмечать Новый год. Отец собирается поехать в Альпы покататься на лыжах и берёт Аню с собой, но чего я в этой Европе не видел? Илья — самая охерительная компания, которую только можно придумать, но делить квадратные метры с Жанной означает, что праздник закончится скандалом, ибо эта падла найдёт, за что выпилить мозг брату.

Покумекав с пару минут, понимаю, что в этом году я просто нахуярюсь в одиночку в своей квартире и после потащусь куролесить, куда глаза глядят, а на утро буду разгребать последствия своей пьянки.

По наклонной катишься, принцесса.

Кривляюсь своему отражению в зеркале, ерошу ворох волос на голове, надеваю пальто и цепляю соблазнительную улыбку на губы: самый верный способ избавиться от лишних мыслей — трахнуть какую-нибудь красотку.

Благо, желающих переспать с одним из пяти популярных парней института хоть отбавляй.

Я вот давно мечтаю поиметь близняшек.

Фыркаю и выхожу из дома; надо будет позвонить отцу и спросить, как он, потому что Андрей не единственный, кого наша семья потеряла за эти последние самые отстойные пять лет.

Сопротивляясь, мозг вновь блокирует мыслительный процесс, запуская защитный механизм придурковатости, и я запрыгиваю в свою детку — вот единственная постоянная женщина в моей жизни. Моя ревнивая «Hyundai Genesis G70». Временами реально угараю над тем, какая она чувствительная — если судить по тому, сколько раз она глохла или отказывалась заводиться, когда в салоне находилась девушка. Макс однажды в шутку назвал её Кристиной[2], а я ржал над тем, что однажды она придёт за ним посреди ночи. И всё бы ничего, если бы однажды я не застукал бухого в дым Соколовского с фонариком в моём гараже посреди ночи — придурок просил у моей тачки прощения! Но имя мне понравилось, да и прицепилось оно к моей детке, как банный лист — короче, парни мою машину только так и кличут.

Хотя временами реально становилось не по себе.

Грёбаная дикая фантазия.

В тачке включаю магнитолу, и на весь салон раздаётся песня «ELMAN feat. JONY — Кроссы»; не скажу, что я фанат музыки, но существуют несколько песен, способных меня раскачать, и «Кроссы» — одна из них. Саб в машине настолько лихой, что стёкла начинают дребезжать, ну и я, в общем-то, решаю, что грех слушать такую песню в одиночку, поэтому опускаю стёкла и перед тем, как срулить со двора, успеваю заметить маячившую в окне первого этажа бабку, которая грозила мне кулаком. Ржу в голос, потому что я хоть и могу поступать правильно — и чаще всего так и делаю — но это скучно, чёрт возьми.

Должен же кто-то приобщить «божий одуванчик» к культуре двадцать первого века, потому что вдруг песня ей зайдёт, а она даже не в курсе, что такая существует?

Да и лучше просить прощения, чем разрешения.

Сегодня в моей крови нет жажды к скорости — точнее, не было до тех пор, пока на светофоре со мной не поравнялся какой-то петух на «Dodge Challenger»; машина, конечно, супер, но водила в ней сидел бестолочь — это было видно по морде.

Ну и по тому, как он высокомерно глянул на мою детку, при этом поддав газа.

Бросает мне вызов?

Когда встречаю таких придурков — на дороге, в универе, в клубе или где-то ещё — во мне автоматически переключается тумблер засранца; и чёрт с ней, с победой — мне важно опустить человека до его настоящего уровня.

Терпеть не могу, когда эмалированный горшок корчит из себя хрустальную вазу.

Правда, моё желание исполняется, едва на светофоре загорается зелёный: чихнув, мотор его тачки глохнет, и последнее, что я вижу перед своим безумным ржачем — растерянное лицо «Шумахера». Автомобиль, как и многие другие вещи, конечно, не обладают душой и способностью мыслить, но за них мне тоже частенько бывает обидно — они не заслуживают хозяев-упырей.

Своих парней замечаю ещё на подходе к универу: выстроившись полукругом, Макс, Кир и Егор что-то обсуждали; Костян как раз выходил из машины, когда я наконец подъехал.

— Спящую принцессу некому было разбудить поцелуем? — фыркает Макс в мою сторону.

— Или было кому, и поэтому вы приехали почти одновременно? — угарает Кир.

— Скворечник захлопни, — ухмыляюсь в ответ. — Это мне разрешается тут всех стебать и подъёбывать — не лишайте меня работы!

— Не боись, на пенсии тебе всё компенсируется, — закатывается Ёжик.

— Чувак, ты реально считаешь, что со своим характером и отсутствующим чувством самосохранения я до неё доживу? — ржу в ответ.

— Ну, если не прекратишь свои подколы в НАШ адрес, тогда точно вряд ли, — размышляет Романов.

— Соколовский меня ещё с детского сада грохнуть хочет, так что тебе придётся встать в очередь! — Костян закидывает руку мне на плечо, отчаянно зевая. — Ну и раззявил же ты пасть свою! Харе, а то я тоже засну!

— Чтоб я сдох! — угарает Егор. — Матвеев, лисья ты морда, всё-таки затащил ту блондинку в постель!

— Её зовут Сабрина, — фыркает Костян.

— Так она ещё и ведьма, — подхватывает Кир и тоже начинает ржать. — Ты хоть проверил, она совершеннолетняя? А то за такую статью тебя на зоне по головке не погладят…

— Иди к чёрту! — смеётся Матвеев. — Она оказалась старше меня лет на десять.

— Дааа, время никого не щадит — даже Сабрина уже не та, — хохочет Макс.

— Тогда, скорее всего, это её посадят за совращение малолетнего, — хохочет Корсаков.

— Будешь второй версией Галкина, — подхватываю всеобщую волну и получаю подзатыльник от Костяна. — Ауч!

— Вот когда резиновых баб своих поменяете на настоящих девчонок — тогда и поговорим, — закатывается он.

— Кстати, о девочках, — растягивает губы в хитрой ухмылке Макс. — Может, сгоняем сегодня в «Золотую клетку»? Мы там сотню тысяч лет не отмечались — цыпочки нам уже прогулы ставят!

— Сотню тысяч? — чешет бороду Костян. — Да мы неплохо сохранились!

— Скорее всего, с такими старпёрами в «Золотой клетке» никто не захочет тусоваться, — ржу. — Вам, парни, вечером светит только поход в пенсионный фонд. — Уворачиваюсь от очередного подзатыльника и киваю в сторону входа в универ. — Может, уже потащимся на пары? А то негоже реальных девочек без присмотра оставлять.

Парни фыркают и тянутся следом, пока я удовлетворённо ловлю взгляды проходящих мимо красоток — приятно быть в центре внимания.

Костян делает вторую попытку закинуть руку мне на плечо.

— Тебя сегодня собственные конечности вообще не держат? — ухмыляюсь. — Ну ты брат и отожрался — я щас тут карточным домиком лягу!

— Не раскисай, принцесса! — Матвеев стискивает удушающим захватом мою шею. — Ты должна быть сильной!

Ржу и отпихиваю его от себя под смех парней, но, чёрт возьми, как же я обожаю этих четверых придурков, которые стали мне братьями!

В аудитории мы занимаем центральный ряд в среднем ряду — как-то так — и к нам ожидаемо подсаживаются девчонки; с кем-то из них я уже переспал, а кто-то всё ещё был в моём «списке желаний Шастинского», но вычеркнуть очередное имя из него я всегда успею. Я вовсе не не уважаю противоположный пол, просто если есть обоюдное желание получить удовольствие — грех этим не воспользоваться; к тому же, для большинства из них это тоже своего рода приключение — переспали и разбежались. Бывает, попадаются, конечно, странные экземпляры, которым кажется, что разовый секс — начало серьёзных отношений, но от таких я стараюсь держаться подальше; всего раз или два было наоборот — мне попадалась девушка, рядом с которой хотелось задержаться подольше.

Но чтобы строить что-то надёжное и нерушимое — никогда.

Да и вряд ли такая девушка когда-то появиться на моём пути, потому что серьёзные отношения и я — это два разных термина из двух разных словарей в двух разных дисциплинах. Я бываю грубым — часто — и не могу гарантировать, что через пару часов мне не надоест общение с любой понравившейся девушкой; а так я спокойно могу помахать ей ручкой и двигаться дальше.

В серьёзных отношениях уже хрен отвертишься.

Хотя бы потому, что это тоже в каком-то смысле ответственность за чужую жизнь.

А я — неисправимый распиздяй и безбашенный придурок с самого рождения.

Стабильность — моё второе имя.

Тем не менее, пока не прозвенел звонок, я позволяю рыжеволосой зеленоглазке пристроиться на моих коленях — к шатенкам у меня прям какая-то страсть. Их в моей постели побывало больше, чем обладательниц других цветов волос.

Ну, не совсем в моей постели, хотя это, по сути, просто семантика; дело в том, что меня выворачивает от одной только мысли, что в моей кровати будет спать кто-то кроме меня — хз, с чем это связано, но это моё негласное правило. Поэтому мои встречи с девочками происходят в одном из двух мест: у них дома, либо в любом понравившемся им отеле, благо таких в городе хоть отбавляй. В «Four Seasons» на ресепшене меня уже знали в лицо и даже закрепили за мной постоянный номер: было ли дело в щедрых чаевых или природном обаянии — плевать, но наличие статуса вип-клиента только работало на повышение итак заоблачной самооценки. На втором месте была «Деметра» — если там меня всё ещё не помнили, то это не за горами; ну и, конечно же, «Сказка», которой девочкам хотелось, наверно, на подсознательном уровне, и которую они в итоге получали — на целую ночь.

Поворачиваю голову влево и вижу, как Соколовский целует брюнетку, в открытую шаря руками под её юбкой.

— Только ради Бога, не сожрите друг друга, — ржу и получаю притворно-колючий взгляд друга. — Хотя, если вам нормально, могу принести какой-нибудь заправки или соус — что там подходит к человечине?

Пока я отбиваюсь от шуточных ударов и стального захвата Макса, девчонки верещат на все лады и отскакивают в стороны, а я в сотый раз благодарю Небеса за своих парней.

Чёрт знает, что бы стало со мной без них.

Пары проходят весело и непринуждённо — всё, как я люблю; девчонки наши, никто не грузится, и, в общем-то, взрослая жизнь не воспринимается всерьёз. Она и не должна восприниматься всерьёз, пока не хапнешь взрослого дерьма — я хапнуть успел, просто стараюсь об этом не думать, потому что ничем хорошим это не кончится. После пар я заруливаю в аптеку, чтобы купить лекарств бабушке — папиной маме; она неродная, конечно, потому что кровных родственников я не знаю, но она единственная, кто принял меня, как внука: мамины родители посчитали моих мать и отца идиотами за то, что они «притащили из детского дома выродка, у которого неизвестно, какие гены». Поначалу родители ещё пытались их переубедить, а я обижался, потому что, даже если они были правы, в любом случае не выбирал, у кого родиться, но потом мы все дружно плюнули на это дело. Даже мои родители, а так же братья и сестра перестали с ними общаться: оборвали контакты и перестали навещать; я в это дело не лез, хоть и считал такое поведение неправильным.

А вот бабушку Анну, в честь которой назвали мою сестру, любил даже больше родителей; несмотря на свой возраст, она была в «тренде», если можно так сказать, и не чуралась вставить крепкое словцо, в то время как от родителей я нередко получал за мат по губам — буквально.

— Приехал, оболтус, — с порога отчитывает меня бабуля. — Я уж думала, забыл свою старую бабку.

— Тебя захочешь — не забудешь, — в тон ей бурчу в ответ, но тут же скалюсь от уха до уха и целую её в щёку. — Что-то вы слишком часто стали ворчать, Анна Андреевна, а ведь я единственный катаюсь к вам каждый день!

— Действительно, — улыбается эта суровая со всеми, но не со мной женщина. — И как так вышло, что обо мне помнит только такой раздолбай?

Вопреки моим представлениям о старости, моя семидесятипятилетняя бабушка не выглядит на свой возраст совершенно; да ей вообще больше пятидесяти не дашь — хоть сейчас замуж выдавай! Она была не по годам фигуристая, ловкая и активная — мать рассказывала, что в пятьдесят лет бабуля прыгнула с парашютом; её никогда не подводит память, не хромает зрение, не скручивает от боли в суставах и нет проблем с желудком или сердцем, хотя вся её жизнь — это игры со смертью.

У неё определённо есть яйца, хоть она и девочка.

Мне бы такую старость, если я до неё всё-таки дотяну.

Пока я ухмыляюсь, Анна Андреевна семенит на кухню, чтобы, вне сомнений, накрыть стол для любимого внука; я частенько оставался у неё ночевать, не чувствуя при этом никакого дискомфорта, и мы пили пиво, играли в карты и травили друг другу анекдоты, которые не всегда были приличного содержания.

И почти всегда автором этих анекдотов был не я.

Говорю же, у меня мировая бабушка.

Но сегодня явно не тот день, когда я останусь, и моя проницательная ба не ставит на стол стаканы с градусами, потому что, хоть я и придурок, но не настолько, чтобы садиться за руль пьяным, правда, такое один раз тоже было — как раз в тот день, когда узнал, что я приёмный. Дебил, конечно, но теперь-то что об этом…

Мы мило беседуем почти два часа — точнее, мило беседую я, а бабуля матерится, на чём свет стоит, покрывая мою вторую бабушку отборными словечками. Уже столько раз говорил, что меня задрала эта тема, но Анна Андреевна продолжает гнуть свою линию.

Но уж лучше слушать это, чем про Украину, Трампа и всё остальное.

— Знаешь, я тут подумала… — начинает бабуля, но я почти сразу её перебиваю.

— О нет, только не это! — ржу в ответ. — Тебе нельзя думать, это чревато последствиями!

— Заткнись, засранец ты этакий! — ворчит ба. — Между прочим, вопрос серьёзный. В общем, я решила, что, когда помру, квартира достанется тебе.

Не могу утверждать с уверенностью, но готов поспорить, что мой рот раскрылся достаточно широко, чтобы туда въехал товарняк.

— Тогда у меня один вопрос и одно утверждение: во-первых, ты что, помирать собралась? Да кто тебя на тот свет отпустит! Ты там будешь потягивать «Пина Коладу», а мы здесь мучиться?! И во-вторых, — ты сошла с ума, потому что… Мне твоя квартира нахрен не нужна! У меня уже есть крыша! И какого хрена мы вообще говорим об этом?!

Вместо ответа получаю… подзатыльник.

— Не смей повышать на меня голос! Пока что я твоя бабушка, а не наоборот! И нет у тебя квартиры, ты её снимаешь, а это две большие разницы! Свой угол есть свой угол, бестолочь!

Закатываю глаза.

— Ну хорошо, если тебе так хочется расстаться с кровно нажитыми метрами — подари их Анюте!

— Твоя Анюта скоро выйдет замуж, — отмахивается бабушка, а я впиваюсь пятернёй в своё лицо. — И нечего тут рожи корчить! Можно подумать, я попросила тебя в костёр прыгнуть! Мне бы в моё время кто-то сказал, что подарит квартиру, я бы до потолка прыгала, а он тут сидит с кислой мордой, будто квашеной капусты наелся!

— Может, я тоже скоро женюсь, — неуверенно отзываюсь, потому что жениться не собираюсь вовсе.

Но на бабушку такая новость действует по-другому.

— Тем более! Что это за мужик, у которого нет своего угла? Ты куда жену планируешь привозить? На свою съёмную халупу? Или, может, у её родителей будешь жить, как какой-то альфонс?!

Вот здесь бабуля палку перегнула и сама об этом прекрасно поняла, потому что я не альфонс, не приживала, не нахлебник, не дармоед — какие там ещё есть определения для людей, которые привыкли нихера в это жизни не делать и сидеть на чужой шее? Я и квартиру-то снимаю по этой же самой причине, хотя родители подарили мне на восемнадцатилетие шикарные апартаменты в центре города: всего в этой жизни я хочу добиться сам, а не за чей-то счёт. Деньги получаю, подрабатывая посменно с Ёжиком в мастерской его отца или в автосервисе неподалёку от своей конуры — в итоге в месяц выходит приличная сумма, которой мне вполне хватает, если не транжирить на клубы и девочек. Единственное, что я принял от родителей — это машина, и то лишь потому, что тогда мы жутко поругались; дошло до того, что они угрожали отречься от меня, если я и дальше буду «страдать хернёй». Но об этом знают немногие — только семья и друзья; для всех остальных я — богатенький мальчик богатого папочки; мажор, у которого в карманах куча бабла, потому что авторитет надо поддерживать.

Пусть так и остаётся.

— Послушай, — на этот раз спокойно начинает бабуля. — Мы все знаем, что ты самостоятельный и серьёзный мальчик, но мне так же известно, что ты очень упрям, горд и самонадеян, а на таких качествах далеко не уедешь — особенно, если рядом нет никого, кто мог бы вовремя дать тебе хорошего пинка под зад. И, когда придёт мой час, я хочу быть уверена в том, что с твоим будущим всё будет в порядке, понимаешь? Ты ведь не дашь мне уйти на тот свет с неспокойным сердцем, Алёша?

Вот же гадство.

Терпеть не могу, когда она так делает.

— Моя милая, любимая, заботливая ба, — с елейной улыбочкой беру её руки в свои. — Ты вообще в курсе, что у меня пылится трёхкомнатный пентхаус в центре города? На кой чёрт мне две квартиры, если мне и одна нахрен не упала?!

К концу своего контраргумента не сдерживаюсь и повышаю тон, но мою бабулю это не впечатляет.

— Тебе всё это не нужно, пока ты один, — снисходительно улыбается Анна Андреевна, чем вызывает мой обречённый вздох. — Когда ты встретишь ту, от одного взгляда на которую у тебя земля уйдёт из-под ног — а я уверена, что это скоро случится — ты поймёшь, насколько ты в жизни ошибался — по многим параметрам. И вот тогда ты будешь мне очень благодарен и за квартиру, и за пинок под зад.

К такому повороту разговора я был готов, потому что на этой ноте заканчивается каждая наша встреча, и бабушка об этом знает. Поэтому, пока я ещё не дошёл до психологической точки кипения, поднимаюсь на ноги и топаю в коридор; бабуля, оставив уборку на потом, идёт следом, не забывая дать указания о том, чтобы я про неё не забывал — как докучная басня каждый день. И ведь знает же, что я не приеду, только если сдохну, но всё равно каждый раз просит об одном и том же.

— Я всё понял, Роза, не нуди, — ворчу в ответ на все её причитания. — Завтра буду как штык.

— Вот же засранец! — притворно злится ба, хотя я вижу спрятанную за хмуростью улыбку. — Как не стыдно так высказываться в адрес бабушки! Твоё счастье, что не я занималась твоим воспитанием, и оно же самое плохое — сейчас бы по струнке ходил!

— Это вряд ли, — фыркаю. — Ты ведь любишь своего внука!

— И вы весьма виртуозно этим пользуетесь, молодой человек, — улыбается она.

Я вновь целую её морщинистую щёку — на этот раз на прощание — и выскальзываю за дверь, прокручивая в голове телефонную книгу: уже не помню, когда в последний раз у меня был секс (годовщина смерти матери и брата в один месяц — это явный перебор для нашей семьи в целом и моей нервной системы в частности), а воздержание — не мой конёк. И когда я добираюсь до гаджета, понимаю, что и сегодня меня ждёт облом, потому что Шастинский никому не звонит дважды — чисто из принципа.

Прыгаю за руль, впихнув в магнитолу флешку, и салон заполняет песня «Enrasta — Дым», которая возглавляет мой плейлист. Вообще по большей части все мои песни носят какой-то пиздострадальческий характер; и хотя я уже давно научился этого не замечать, сейчас подобные песни нагоняют какую-то тоску. Поэтому я листаю до тех пор, пока не натыкаюсь на песню «Скаттл — Мама я ухожу», которая вызывает у меня улыбку — это прям мой девиз в то время, когда я был ещё подростком.

Мама бы оценила.

Качу по улицам не спеша, никуда особо не вглядываясь, пока мои глаза не цепляются за копну рыжих волос огненного оттенка; закутанное в шубку тёмно-шоколадного цвета, это рыжее чудо медленно плыло в сторону центра, хотя, будь я девчонкой, на таких каблуках даже из дома не рискнул бы выйти. Мне вдруг стало предельно ясно, кто скрасит мой сегодняшний вечер.

И может даже не один.