Глава 3. Кристина

Зачатками скандала запахло ещё в подъезде, когда я поднималась на свой этаж после очередной прогулки с Каином; я уже привыкла к тому, что за пределами моей квартиры может быть не всё гладко, и мне, в общем-то, было наплевать на то, что твориться в мире, пока в моей собственной семье тишь да гладь. Но стоит только семейной идиллии рухнуть, как рушится и моя уверенность в завтрашнем дне; внутри будто образуется пустота, и я чувствую себя беззащитной рыбкой, выброшенной на пустой берег.

В квартире повышенные тона слышаться гораздо громче, и я подавляю в себе желание втянуть голову в плечи. С той самой ночи, как меня изнасиловали, в моей семье испортились отношения практически между всеми: родители стали спорить по любому поводу; мамины родители не могли сойтись во мнениях с родителями папы; моя сестра вообще перестала появляться в нашем доме, и во всём этом была лишь моя вина. Каждый пытался убедить другого в том, что именно он прав относительно того, как нужно мне помочь преодолеть тяжёлый период жизни. С одной стороны это жутко раздражало, потому что никто из них не был в силах мне помочь, кроме меня самой — я должна всё это переболеть, перестрадать, перегореть и двигаться дальше. Но с другой стороны, каждый раз, как у кого-то из родных падало забрало, звон которого резал мне слух, мне хотелось стать пылью и раствориться в окружающей обстановке…

— Ты ведёшь себя, как ребёнок! — раздаётся из кухни голос мамы.

— Не смей повышать на меня голос! — в тон ей отвечает папа.

— Тогда повзрослей уже, наконец! У нас двое детей, и я не могу следить ещё и за тобой!

…А иногда — как сейчас — у меня что-то щёлкало внутри, и я чувствовала очередной приступ гнева.

— А может вам обоим уже пора перестать вести себя, как дети?! — вспыхиваю, залетая на кухню. Лица родителей вытягиваются от удивления, но их спор стихает. — Вы оба — два упёртых осла, которые гнут каждый свою линию, и никто не хочет уступить другому! Никто из вас не умеет слушать — может вам вообще перестать разговаривать?!

Пока они переваривают мой выпад, я вешаю в прихожке поводок Каина на вешалку, скидываю верхнюю одежду и прячусь в ванной, потому что, даже если я права, никто не отменял моего воспитания, которое вопило о том, что я должна с уважением относиться к родителям и слушать их, даже зная, что они не правы. Но за тот год, что прошёл с той самой ночи, мне уже осточертело слушать эти бесконечные ссоры, которые создаются на пустом месте. Был период, когда я даже собиралась съехать от родителей: снять квартиру и хоть немного побыть в одиночестве, чтобы собрать мысли в кучку, но когда подняла эту тему за ужином, разговор закончился очередным скандалом, так толком и не начавшись.

Меня убивали эти двойные родительские стандарты: почему, когда я прошу обнять меня, родители в один голос твердят, что я уже взрослая, а стоило мне поднять вопрос о самостоятельности, как я тут же стала маленькой? Конечно, сейчас я вряд ли смогла бы переступить через себя и свои страхи и жить одна в пустой квартире, но ведь я же не могу цепляться за мамину юбку вечно, верно? Когда-то же наступит день, и мне нужно будет покинуть отчий дом как любому взрослому человеку — когда я устроюсь на работу, например.

«Ты уйдёшь отсюда только замуж, — было мне ответом от мамы. — В противном случае назад ты уже не вернёшься!»

Слышать такое от самого близкого человека было невероятно обидно; что с того, что я хочу попробовать жить самостоятельно? И, если у меня вдруг не получится, вернуться обратно? Разве не входит в обязанность родителей поддерживать своё чадо в любом решении, пусть даже оно будет ошибочно? Ведь я тоже буду набивать шишки, пока не наберусь опыта, и никто не в силах меня от них защитить, как бы ни пытались — это и называется жизнью. Чем больше мы платим за свои ошибки, тем мудрее становимся, разве не так? А выходить замуж только ради того, чтобы избавиться от родительского контроля — это вообще верх идиотизма. Да и о какой свадьбе может идти речь, если мне всего девятнадцать?!

— Ты выходить собираешься? — слышу за дверью спокойный мамин голос.

Вздыхаю, потому что, хоть я и пришла сюда поразмышлять, принять душ всё же забыла, увлёкшись собственными мыслями; скорее всего, мама так и не дождалась шума воды из ванной и поэтому решила проверить.

Отпираю замок и приоткрываю двери.

— Не доверяешь мне? — вздыхаю.

Она протягивает руку и гладит меня по волосам.

— Просто беспокоюсь, — с мягкой улыбкой качает головой. — Ты ведь мой ребёнок; и хотя ты не единственная, за тебя я переживаю гораздо больше.

— Потому что Лене в отличие от меня повезло не попасться тому придурку в переулке?

На этот раз вздыхает мама.

— Одевайся, и идём на кухню, — переводит тему. — Ужин остывает.

Я провожаю родительницу взглядом до самого поворота на кухню. Лена — моя старшая сестра; мы с ней погодки, но она всегда вела себя гораздо мудрее своих лет. Правда, всё поменялось после моего изнасилования: все родные, по её мнению, стали уделять мне слишком много внимания, которого она и в детстве получала немного. Именно поэтому она перестал появляться дома; она и раньше не особо часто здесь появлялась, увлечённая собственной карьерой журналистки, но теперь прямо затаила смертельную обиду, хотя, на мой взгляд, это было глупо: я ведь не специально всё это сделала.

Да мне и не нужно было столько внимания; без него наоборот было легче, потому что все эти сострадательные взгляды только усугубляли моё положение.

— Где ты хочешь отметить Новый год? — спрашивает папа, когда я наконец появляюсь на кухне. — У бабушки? Или у крёстной? А, может, хочешь куда-нибудь поехать?

Сажусь за стол и расковыриваю вилкой омлет.

— Я вообще не хочу его отмечать. Новый год — это праздник для наивных дурачков, которые верят, что желания, загаданные под бой курантов, сбываются сами по себе.

— Ну не сидеть же в новогоднюю ночь в своей комнате, уткнувшись носом в очередную книгу! — вспыхивает мама. — Раньше ты себя так не вела!

— Всё верно, это было раньше, мам, — устало соглашаюсь. — У меня сейчас нет поводов для радости.

Я вовсе не жалею себя, просто не вижу смысла улыбаться через силу и портить своим видом праздник другим.

— Ты не должна закрываться от мира и от людей просто потому, что один идиот сделал тебе больно, — тихо произносит папа. — А если ты закроешься, значит, он добился того, чего хотел — сломал тебя. Доказал, что у тебя нет стержня внутри; что ты — всего лишь безвольная слабая кукла, с которой можно сделать всё, что в голову взбредёт. И другие девушки на твоём тренинге, глядя на тебя, решат, что вот она — правильная модель поведения; вот оно — подчинение и принятие собственной никчёмности и поломанной судьбы. И вместо того, чтобы быть сильными, они будут лишь опускаться ещё ниже до тех пор, пока не поймут, что дальше — только дно.

К концу его пламенной речи я чувствую соль на своих губах, но вовсе не от обиды, а потому, что осознаю его правоту.

— Но ведь ты сам тогда хотел разорвать его на части, — непонимающе спрашиваю. — Ты втолковывал мне, что такое нельзя простить и забыть! Что изменилось?

— Я и не прошу тебя забыть, Крестик! И сам ни за что не забуду; а если ты однажды вспомнишь его лицо — найду и выпотрошу ублюдка! Но и просто сидеть на месте, жалея себя, тоже нельзя. Это убивает тебя как личность.

Пожалуй, это был наш первый мотивирующий разговор, который толкал меня сделать хоть что-то.

Перестать вести себя как зашуганный дикарь и одеваться как бомж, для начала.

Хотя с доверием к людям у меня всё же большие проблемы.

После ужина помогаю матери убрать со стола и возвращаюсь в комнату; проходя мимо гостиной замечаю, что папа смотрит какую-то фантастику, которую раньше мы смотрели вместе, но сейчас почему-то нет настроения. В комнате скидываю свитер и в который раз с ужасом пытаюсь представить, на что будет похоже моё возвращение в университет. Наверняка одногруппники будут тыкать в меня пальцами и перешёптываться за спиной, а я должна держать лицо и ни в коем случае не показывать, что меня это как-то задевает, чтобы не давать ещё больше поводов для сплетен.

Подхожу к окну, уткнувшись в холодное стекло лбом, и наблюдаю, как в свете фонаря медленно кружатся снежинки; когда-то очень давно я любила зиму именно за снег и холод, а потом охладела ко всему этому.

Охладела к зиме. Какая ирония.

Движение на улице привлекает моё внимание. Вглядываюсь в фигуры, закутанные в зимние куртки, и узнаю походки двух своих бывших подруг — близняшек Свету и Катю Калининых, с которыми мы были не разлей вода с самого детского сада. Словно почувствовав на себе мой взгляд, Катя поднимает голову на моё окно и тут же тормозит, разглядев мой силуэт в окне; дёргает за руку Свету, что-то шепчет ей, и вот они уже обе смотрят, как мне кажется, прямо мне в глаза. Секунда — и близняшки неуверенно машут мне рукой; сама того не замечая, поднимаю руку и машу в ответ так же неуверенно, с тоской вспоминая то время, когда мы вместе проходили через всё, что посылала нам судьба. Они ещё несколько секунд постояли на месте и медленно продолжили свой путь, а я так и провожала их глазами до тех пор, пока они не скрылись за поворотом.

Как жаль, что мы больше не дружим…

Весь следующий день мы с мамой тратим на то, чтобы купить мне побольше приличных вещей, потому что за последний год мой гардероб претерпел сильные изменения, и нормальной одежды — с общественной точки зрения — там не было совершенно. Инициатором этого похода была, конечно, мама, но она очень удивилась, не встретив с моей стороны сопротивления: полагаю, она ждала истерики по поводу того, что я не стану менять свой стиль. Но это не значит, что я получала удовольствие от шопинга; как раз наоборот, я вообще забыла, что на самом деле это жутко выматывает. В итоге к концу дня мы тащили домой четыре огромных пакета, битком набитых вещами, и меня — раздражённую и уставшую.

Если в аду и существуют пытки, то шопинг точно входит в их число.

Дома мама попыталась заставить меня по второму кругу померить всё то, что мы купили, чтобы продемонстрировать обновки папе, но я категорически отказалась, потому что ещё раз я такое не переживу. А вот предложение папы съездить куда-нибудь отдохнуть выслушиваю с интересом, потому что я с удовольствием поменяла бы обстановку хотя бы ненадолго. Но всё это ждёт меня летом, потому что сейчас мне предстоит восстановиться в университете и проучиться целых полгода до летних каникул.

Впереди самое тяжёлое время для меня, потому что помогать мне заново влиться в коллектив будет некому.

Иногда я замечаю на улице парочки — чаще всего меня, конечно, выворачивает наизнанку, но иногда я ловлю себя на мысли, что мне тоже хотелось бы иметь рядом кого-то сильного и надёжного; кого-то, кто смог бы защитить меня от всего мира, поддержать, когда не всё получается, и просто быть рядом. Но после неизменно накрывают воспоминания той жуткой ночи, и я чувствую лишь ненависть и обиду на противоположный пол; конечно, я понимаю, что грести всех под одну гребёнку неправильно, что все не могут быть одинаково плохими, но пока я не встретила ни одного человека, кто развеял бы моё предвзятое отношение.

Правда, справедливости ради стоит сказать, что есть всё же во всей этой темноте светлый лучик: в ту страшную ночь какой-то парень спас меня от Сергея. Предотвратить трагедию не успел, но сделал всё, чтобы спасти меня от лап этого урода, хотя мне было уже всё равно — для меня жизнь кончилась. Я смутно помню всё то, что было дальше, но знаю, что моя реакция на моего спасителя была далека от адекватной.

Скорее всего, он решил, что у меня не все дома, и правильно сделал.

Мои последние две недели свободы пронеслись мимо, словно осенние листья на ветру; и как бы я ни старалась, у меня всё рано не вышло настроиться на учёбу или хотя бы на встречу с людьми, которые за год стали мне чужими. Остались последние выходные для того, чтобы хотя бы попытаться свыкнуться с неизбежностью, которая вытолкнет меня из моего защитного панциря.

Правда, сейчас и прогулка с Каином уже не казалась мне привычным ритуалом; даже теперь, снимая его поводок с крючка, мне казалось, будто я смотрю на себя со стороны и чувствую себя не в своей тарелке от этого. Каин же напротив привычно топчется и путается под ногами, подгоняя меня, изредка тыкая мокрым носом в бедро.

Сегодня на улице светит солнце — наверно, впервые за последний месяц; оно то ли подбадривало меня перед «выходом в свет», то ли насмехалось, с издёвкой пуская «зайчики» в глаза. Каин весело шнырял по кустам, ища что-то своё, собачье, и изредка подавал голос в сторону хитрой сороки или надоедливо каркающей вороны. Я же вертела головой, словно сова, на все триста шестьдесят градусов, чтобы не дай Бог снова не наткнуться на Сергея.

Мои волосы, которые я заколола шпильками, держались из последних сил, а после моих интенсивных поворотов головой — и вовсе на честном слове. Но я всё равно не могу понять, с какой силой я должна была столкнуться с этой скалой, чтобы с меня слетели очки, а шпильки выскочили из волос, будто пробка из бутылки шампанского. От падения на обледенелую дорожку меня спасли только чьи-то цепкие пальцы, больно впившиеся в кожу на предплечьях — я почувствовала это даже сквозь толстую зимнюю куртку. Каин, которому не понравилось, что к его хозяйке кто-то прикасается — как и мне, в общем-то — кружил вокруг нас, истошно лая на незнакомца так, что у меня закладывало уши. Я инстинктивно попыталась освободиться, чувствуя тот первобытный страх, который заставляет буквально сражаться за свою жизнь, хотя опасности для меня не было никакой. Стальная хватка на моих руках ослабевает, и я тут же увеличиваю расстояние между собой и…

О, Боже…

Есть много терминов, с помощью которых можно описать человека. Передо мной сейчас стоял парень, буквально испускающий уверенность в себе и своей неотразимости — иначе как себялюбивым Нарциссом назвать его никак не получалось. Но вместе с тем в нём чувствовался и внутренний стержень — чисто мужская сила, которая не позволит кому-либо дать в обиду себя или того, кто рядом. Сплошной тестостерон, обаяние, притяжение, самомнение, сила, гордость, несгибаемость — этот список можно продолжать бесконечно.

Какой-то необычный сплав получается.

А ещё мне показалось смутно знакомым его лицо.

Пока я разглядывала парня, стараясь унять сердцебиение, он занимался тем же самым, но взгляд его мне не понравился от слова совсем.

Будто впервые видел перед собой девушку.

Кажется, даже дышать перестал.

Мне было противно уже от того, что он в принципе парень; а уж то, что он явно раздевал меня глазами, играло точно не в его пользу.

И, видит Бог, если он не перестанет пялиться на меня — я его ударю.

— Простите, — сцепив зубы, всё же прошу прощения, потому что моя вина в том, что мы столкнулись, тоже была.

Не знаю, куда смотрел парень, когда шёл, а мои мысли точно были сконцентрированы не на дороге.

Поднимаю с земли свои очки, у которых от контакта с поверхностью треснуло левое стекло, и досадливо вздыхаю: носить их в универе мне уже не светит; после собираю в кучу шпильки — по-прежнему под внимательным взглядом незнакомца, который даже не пошевелился, чтобы мне помочь (хотя бы из вежливости). Его помощь мне, конечно, была не нужна, но его реакция на происходящее мне не нравилась совершенно. Другой бы извинился и, если не собирался помогать, просто ушёл бы, а этот застыл, словно истукан, и наверно до скончания времён не двинется с места.

А вот я двинусь, и ещё как.

Не досчитываюсь одной шпильки, ну и Бог с ней; сейчас главное унести ноги от этого ненормального. Вдруг он какой-нибудь маньяк, и сейчас подыскивает себе потенциальную жертву, а я тут перед ним словно на блюдечке с голубой каёмочкой. Вцепляюсь пальцами в ошейник Каина — не столько для своей защиты, сколько для того, чтобы увести его отсюда, потому что собака упёрлась всеми четырьмя лапами и продолжала лаять; только сейчас я замечаю, что рядом с парнем тоже стоит пёс, но в породах собак я не очень разбираюсь, поэтому не могу определить наверняка. Он, словно копируя поведение хозяина, испепелял взглядом мою собаку, которая силилась сорвать себе голос и распугать всех вокруг. Мне с каждой секундой становилось всё больше не по себе, поэтому я просто тащила Каина на буксире, увеличивая расстояние между собой и этой ненормальной парочкой.

Легче мне стало только на выходе из парка, когда странный парень пропал из вида окончательно, хотя отголоски лёгкой паники всё ещё будоражили душу.

Не так, как любая встреча со Сталевским, конечно, но приятного всё равно было мало.

Впрочем, и здесь есть свои плюсы: пусть и не в положительном смысле, но подобные встречи тоже действуют отрезвляюще, выталкивают из зоны комфорта, и вроде бы начинаешь чувствовать, что ты всё ещё жив.

Хотя лучше таких встреч пусть будет поменьше в моей жизни.

Пока Каин отправляется на кухню выпрашивать у мамы лакомство, я иду в свою комнату и первым делом подхожу к календарю, целиком исчёрканному красным маркером: им я зачёркивала дни, которые приближали меня к возвращению в университет, и слегка морально подготавливали к неизбежному. Беру в руки маркер и зачёркиваю очередной квадратик, который извещает о том, что сегодня суббота, и послезавтра мои будни поменяют своё привычное расписание. Вздыхаю и бросаю взгляд на ноутбук, пылящийся на столе; пылящийся в переносном смысле, потому что от пыли он протирался регулярно.

А вот по прямому назначению не использовался уже целый год.

Что такое год без интернета и соцсетей для человека, живущего в двадцать первом веке? Для кого-то это конкретная смерть — особенно, если человек популярен и имеет много друзей; для кого-то — норма жизни, потому что он предпочитает всё видеть своими глазами и общаться с людьми в живую; для меня же это был своего рода тайм-аут, который я взяла осознанно, и знаете что? Я совершенно ничего не потеряла. Быть может, потому, что из моей жизни исчезли друзья, с которыми можно было бы поддерживать связь виртуально; а может, я просто не хотела быть связанной с ТАКИМ миром — в котором отобрать чью-то жизнь или невинность было в порядке вещей.

Но мой тайм-аут закончился, и нужно было возвращаться обратно, потому что есть вещи, которые иными путями получить не получается. Например, официальное сообщество моей новой группы, созданное в ВК для облегчения получения необходимой информации: расписание предметов и экзаменов, домашнее задание, темы рефератов и многое другое. Удобно, конечно, но ведь раньше люди как-то умудрялись узнать всё это без современных технологий? Мой профиль в ВК был неактивен целый год — в прямом смысле этого слова; последний раз я была в сети четвёртого октября две тысячи семнадцатого — чуть больше года назад. Быть может, это странно, но у меня не было желания заходить сюда — даже из любопытства; и я вполне себе ожидала увидеть ноль целых ноль десятых человек у себя «в друзьях».

Но реальность оказалась удивительной.

Никто не только не удалил меня из друзей, но ещё и висело около сорока сообщений от восемнадцати разных человек — с разной датировкой; последнее было отправлено Катей Калининой полгода назад — наверно, примерно в тот период они с сестрой и поняли, что сюда мне писать бесполезно. Я честно пыталась просто удалить это всё, не читая, но любопытство оказалось в этот раз сильнее меня; ну или может я хотела просто узнать, что думают обо мне люди.

Четыре чата действительно лучше было удалить, не читая, потому что они только испортили мне настроение: мои «друзья» просили меня «перестать корчить из себя вселенскую скорбь и пытаться привлечь к себе больше внимания». Даже из обычного печатного текста я получила достаточную дозу яда, способную убить в человеке желание к жизни. Чуть-чуть похлюпав носом, я отправила чаты в «корзину» и пошла дальше; остальные оказались очень даже обнадёживающими: несколько друзей и подруг, включая близняшек Калининых, извинялись и надеялись на разговор, чтобы «расставить все точки над «i» и вернуть нашу дружбу назад». Прочитав подобное, кто угодно воспрял бы духом, хотя, возможно, оборвав все старые связи, я тоже малость перегнула палку; прежней мне были свойственны вспыльчивость, импульсивность и необдуманные поступки, поэтому будет лучше, если я пойду навстречу и не повторю ошибок прошлого.

Единственный чат, который я всё же удалила, не читая, был чат со Сталевским; в голове не укладывается, как после всего, что произошло, этот урод ещё осмелился что-то писать мне. Правда, перед удалением я успела заметить, что последнее сообщение от него пришло буквально месяц назад.

Бездушная сволочь.

Захожу на свою страничку — как это я не забыла, как пользоваться приложением? — и вижу на аватарке улыбающуюся девушку с необыкновенными глазами; пожалуй, глаза — это единственная действительно необыкновенная вещь, которая была у меня. Раньше-то я вообще считала себя особенной, исключительной и совершенно неподражаемой, пока меня не спустили с небес на землю, но сейчас это всё не важно. В семье долгое время никто не мог понять, в кого у меня такие глаза, пока бабушка не припомнила, что у её бабушки тоже был такой необычный цвет глаз — будто бескрайнее синее море, темнеющее к краю радужки.

Совсем не тот цвет, который свойственен рыжеволосым.

Пока я прокручиваю свой профиль, с тоской осознавая, что половина постов уже давно не актуальна, а вторая половина — наивна, мне приходит новое сообщение от незнакомой девушки — очевидно, я раньше была достаточно общительной, раз оставила диалоги открытыми для любого, кто захочет со мной пообщаться.

Странно, что с таким стилем жизни я осталась без парня.

Девушка оказалась старостой моей новой группы, в которой мне теперь предстояло учиться; она поделилась последними новостями и прислала расписание, напоследок пообещав помочь мне влиться в коллектив.

Ну вот, а я-то переживала, что будут трудности.

Вечер субботы — моей последней официальной субботы в качестве свободного от учёбы человека — выдался каким-то нервным; то ли из-за предстоящего возвращения в универ, то ли из-за возвращающейся популярности: не успела я активировать свой профиль, как на меня тут же обрушился шквал сообщений — причём даже от тех, с кем я раньше и не общалась-то толком. Спасало лишь то, что группа теперь будет другая, не знающая обо мне ничего, где я буду самой старшей по возрасту на целый год. Буду «смотреть на одногруппников с высоты своей умудрённой опытом жизни», как выразилась мама.

Мантра работала слабо, но хоть что-то.

Мы с ней детально проработали мой гардероб, чтобы я в первый же день не ударила в грязь лицом (хотя куда уже больше?) и решили, что меня кто-то из родителей будет отвозить на учёбу, пока я заново не вспомню, как водить машину — всё-таки, уже больше года прошло. Так что к ночи я уже даже успела морально устать от всех переживаний и подготовок, привыкнув за год к спокойной жизни. Более мощной встряски для человека, который из экстраверта превратился в интроверта, и придумать-то сложно.

Вопреки ожиданиям, уснуть мне не удаётся — это после всего-то пережитого за последние сутки; откинув в сторону одеяло, я тянусь за ноутбуком и парочкой учебников, оставшихся с предыдущего курса, которые мне предстоит сдать в библиотеку в понедельник, потому что без этого я не получу новые книги для курса постарше. Открываю картинку с расписанием, которую скинула Евгения Малинина — староста — и ищу в интернете нужные учебники, чтобы иметь хотя бы приблизительное представление о том, какие предметы буду изучать.

Занятие скучное, но именно это мне и нужно для того, чтобы скорее заснуть.

Пока копаюсь по просторам всемирной паутины, в ВК — судя по характерному звуку, — который по старой привычке остался открыт, приходит сообщение. Вдоль позвоночника отчего-то ползут мурашки — не противные, но и не приятные.

Те, которые обычно бывают от странного возбуждения, когда не знаешь, чего ждать.

Сообщение оказывается из беседы, которую создали близняшки Калинины.

«Привет:)», — пишет Катя.

«Как дела?:)» — подхватывает Света.

Как в старые времена, будто и не было целого года между нами.

«Привет:), — пишу в ответ. — Нормально, ваши как?»

Шаблонный ответ для шаблонных вопросов.

Стабильность.

Из гостиной раздаются знакомые звуки, и я выхожу в коридор убедиться в том, что папа действительно включил «Вспомнить всё».

Провокатор.

«Отлично!:) — хором получаю от близняшек. Интересно, их не смущает, что они общаются со мной, каждая сидя со своей страницы и при этом находясь максимум в метре друг от друга? — Слышали, ты возвращаешься в универ на следующей неделе?»

Прекрасно. Очень надеюсь, что моё возвращение не станет новостью номер один для всего университета.

Ну, или хотя бы для моей прежней группы.

«Всё верно:), — отвечаю с улыбкой, хотя на самом деле не весело ни разу. — Как там дела в институте?»

«Всё по-старому:), — отвечает Катя. — Ждёт твоего возвращения!»

«И не только он», — добавляет Света уже без смайликов.

Она таким образом пытается сказать, что им меня не хватало?

Интересно, близняшки это поняли до или после того, как вылили на меня всю эту хрень про то, что ничего страшного со мной не случилось?

«И для чего же я ему нужна?» — спрашиваю в лоб.

«Послушай, Крис, мы все тогда много чего лишнего друг другу наговорили, — перехватывает инициативу Катя. — И многое из сказанного было неправдой. Предлагаю встретиться и поговорить, как раньше, потому что эта пропасть, что лежит между нами, мне не нравится!»

Вау. Просто вау.

«И мне!» — поддерживает Света.

Из близняшек всегда самой бойкой и говорливой была Катя; именно ей всегда по силам было успокоить толпу и погасить любой спор. Света брала наоборот своей добротой и молчаливостью; глядя на неё даже против воли хотелось улыбнуться и перестать думать о проблемах.

А ещё меня смешило то, как они постоянно договаривали друг за другом фразы.

Киваю и спохватываюсь, понимая, что они этого не видят.

«Хорошо. В понедельник и поговорим».

«Отлично:)», — радуется Катя.

«До понедельника:)», — улыбается Света.

Собираюсь закрыть ВК, но передумываю и открываю вкладку с друзьями; несколько минут всматриваюсь в счастливые лица, пытаясь вспомнить, что именно объединяло нас. С кем-то мы вместе ходили по клубам; с кем-то было весело кататься за город; с кем-то нас связывала только учёба.

Лишь на единственном профиле моя рука дрогнула.

Профиль моего по-настоящему лучшего друга — не знаю, как бы всё сложилось сейчас, но мне кажется, что такая дружба просто так не заканчивается — который был в сети одиннадцатого августа две тысячи четырнадцатого года. Он был всего на пять лет меня старше; даже не знаю, почему он выбрал именно меня в качестве друга, а ведь мы были именно друзьями — без всей этой грязной подоплёки. У него была любимая девушка, на которой он собирался жениться; он профессионально занимался футболом; учился на одни пятёрки и был душой любой из компаний. А двенадцатого августа того же четырнадцатого года его не стало — был убит в переулке, защищая свою девушку от пьяных идиотов. Вообще наш город был на первом месте по количеству смертей в тот год — особенно среди молодёжи; сейчас всё как-то подутихло, но воспоминания никуда не делись. И даже теперь, глядя на его фотографию — такого живого, родного и настоящего — сложно было поверить в то, что его больше нет, а ведь прошло целых четыре года. Я думаю, что его родители так и не смирились с его смертью, как и все мы, и вряд ли это когда-то случится.

Самым печальным было смотреть на эту дату — когда он был в сети — и понимать, что его профиль больше никогда не будет активным; я больше не услышу его смех и эту дурацкую фразу «Привет, мелкая», которая всегда так раздражала, и по которой я теперь так отчаянно скучала.

Смахиваю со щёк непрошенные слёзы, понимая, что моё изнасилование хоть и было ужасным, всё же не настолько ужасно, как смерть. Ты всё ещё жив, можешь сделать что-то, что-то поменять — в конце концов, наказать виновных, стоит только взять себя в руки — а вот Макс уже ничего не изменит.

Захлопываю ноутбук, невесело усмехаясь.

Зашла поскучать, называется.

Ну, хотя бы в сон я проваливаюсь моментально.

Такой насыщенного изумрудного цвета травы я не видела ни разу в жизни; небо было неестественно голубым, словно сапфир, а закатное солнце согревало приятно тёплым, рубиновым светом; ну и, судя по тому, что я наблюдала за собой со стороны, это явно был сон. Я сидела на покрывале, расстеленном на траве в нашем Центральном парке и кормила Каина собачьим печеньем; в моих карамельных волосах блестели солнечные зайчики, а ветер раздувал свободную юбку на белом платье в голубую полоску. В общем-то, вполне реальная картинка, ничего сверхъестественного и пугающего в этом не было.

До тех пор, пока ко мне не присоединился парень.

Тот самый, с которым мы столкнулись вчера в парке.

Он с улыбкой садится рядом со мной, откусывает кусочек пирога, который я с такой же улыбкой протягиваю ему, а после прижимает ладонь к моей щеке. Понять не могу, как даже во сне я могу допустить хотя бы возможность физического контакта с парнем; и пока настоящую меня сковывает напряжение наряду с каким-то непонятным волнением, вторая я — та, что наслаждалась летом — блаженно жмуриться и льнёт к руке парня, словно кошка. И не шарахается в сторону, когда тот наклоняется к ней, чтобы оставить на губах лёгкий, но чувственный поцелуй. Готова поклясться, что мои собственные губы в этот момент полыхали огнём, и чувствовалось покалывание.

Просыпаюсь как всегда, резко сев на кровати, так что у меня пару минут кружится голова и ещё столько же — темнеет в глазах от такого подъёма, но я впервые не чувствую ужаса или страха; скорее раздражение, неверие и растерянность от того, что, пусть и во сне, но я позволила парню — незнакомому парню — к себе прикоснуться.

И не просто позволила — я желала этого всем сердцем, которое сейчас колотилось о рёбра, словно лопасти вертолёта. Руки тряслись мелкой дрожью, но тоже не от страха; сама не замечаю, как поднимаю руку вверх и пальцами прикасаюсь к губам, которые и сейчас будто бы слегка горят от фантомного поцелуя. Живот скручивает в узел, но не от боли — от непонятного томления и предчувствия чего-то, что должно скоро случиться.

Одно только было не понятно.

Почему именно он?

Что такого в нём нашло моё подсознание, что настолько впечатлилось и впервые за последний год подменило мои обычные кошмары на… это?

Ничего не понимаю.

Сползаю с кровати, мимоходом бросив взгляд на часы.

Половина седьмого утра.

Прекрасно.

Мой последний свободный день, за который я должна была как следует выспаться, а я вскочила ни свет, ни заря.

Впрочем, в такую рань встала не только я: судя по характерным звукам и запахам, мама уже была на кухне и что-то пекла. Прибираю наверх взлохмаченные от неспокойного сна волосы и плетусь в ванную, чтобы мало-мальски привести себя в порядок и только после этого иду на кухню. Желудок, распознав ароматы ванили, корицы и свежесмолотого кофе, призывно заурчал.

— Не думала, что ты встанешь так рано, — окидывая меня внимательным взглядом, произносит мама. — Всё в порядке?

Давненько я не слышала этого вопроса.

— Всё хорошо, — отвечаю тихо, но осознаю, что впервые за долгое время это действительно так.

Всё в порядке.

И, Господи Боже, как же приятно было не видеть этих дурацких выматывающих кошмаров!

После завтрака — ванильных пышек с карамельным сиропом и кофе с корицей — я возвращаюсь в спальню, чтобы собрать нужные учебники и подготовить на завтра одежду. Меня с головой накрыло волнение от предстоящего возвращения, будто я завтра впервые после окончания школы иду в универ. Никогда не замечала за собой таких нелепо-детских страхов, но, видимо, всё меняется. Хорошо хоть ещё помню расположение своего социального факультета — не придётся завтра плутать в поисках нужных аудиторий.

В обед цепляю Каину поводок и выхожу в парк; обычно я гуляю с ним утром и вечером, но сегодняшний день обещал быть сумбурным, поэтому вместо утренней получается обеденная прогулка. И на этот раз мои глаза выискивают среди прохожих не только Сергея, но и того вчерашнего парня — так, на всякий случай. Скорее всего, он здесь больше не появится, потому что в этом парке в основном гуляют только собачники и придурок-Сталевский со своей гоп-компанией. Хотя, может, этот парень слеплен из того же теста, почём мне знать?

Не зря же его лицо показалось мне знакомым.

Из нас двоих только Каину нет никакого дела до окружающих: получив долгожданную свободу, он шнырял то здесь, то там, изредка поднимая в воздух небольшие птичьи стайки. Иногда возвращался ко мне — будто проверял, всё ли со мной в порядке — а после снова исчезал где-то в кустах. Мы прошли почти весь наш маршрут, когда Каин вдруг насторожился, повёл носом воздух и ломанулся куда-то вперёд. Не привыкшая к такому поведению с его стороны, кидаюсь следом и за поворотом дорожки резко торможу: виляя хвостом, Каин ходил кругами вокруг знакомой собачки и… её хозяина — того самого парня. Я вспоминаю свой сегодняшний сон и чувствую, как вспыхивают румянцем мои щёки — почему-то мне кажется, что незнакомец в курсе того, что мне снилось.

К слову сказать, сегодня парень мало походил на истукана: присев на корточки, он ласково трепал Каина за ушами, а тот радостно подметал хвостом дорожку.

Предатель.

Слежу за движениями руки незнакомца и вспоминаю, как эта самая рука в моём сне ласкала мою собственную щёку, которая сейчас, скорее всего, уже была похожа на перезревший помидор. Глаза против воли перескакивают на губы парня, которые сейчас были растянуты в белозубой улыбке, обращённой к моей собаке.

Сегодня роль истукана взяла на себя я, кажется.

Пока я пытаюсь заставить себя пошевелиться и уйти отсюда вместе с собакой, парень переводит улыбающийся взгляд на меня; его глаза с хитринкой будто пытаются проникнуть в душу, а в движениях угадываются повадки хищника. На его голове — абсолютный хаос, но не тот, какой обычно бывает после сна; над этим хаосом нужно было постараться как минимум одному парикмахеру, чтобы общий вид парня в итоге оказался хулиганистым, но в то же время серьёзным. Он был словно вода, пока в ту не бросили камень: недвижимый и изменчивый одновременно. К нему тянуло, и именно таких парней мне стоило опасаться в первую очередь.

Сергей тоже был таким до того, как слетел с катушек и начал морально разлагаться.

Пока я сравниваю этих двух не похожих друг на друга парней, незнакомец выпрямляется и делает в мою сторону пару шагов; несколько русых прядей падают ему на лоб, привлекая моё внимание, а его зелёные глаза буквально прожигают насквозь. Несмотря на жуткий холод, куртка парня расстёгнута, и я вижу чёрную толстовку с логотипом «Nike».

Перспектива подхватить бронхит или воспаление лёгких его явно не пугает.

— Ну как, — слышу его голос, и вдоль позвоночника бегут мурашки от этой лёгкой хрипотцы. — Фейсконтроль пройден?

При этом его улыбка стала больше напоминать оскал, но хитринки из взгляда никуда не делись.

Разве что к ним добавилась самоуверенность.

— Каин, ко мне, — зову собаку, не сводя глаз с парня.

Где-то слышала, что стоит собаке почувствовать твой страх, как они тут же нападают; не знаю, работает ли такое с людьми, но проверять не собираюсь, поэтому стараюсь держаться как можно увереннее. Ну не станет же он насиловать меня средь белого дня на глазах у толпы свидетелей, так ведь?

Каин нехотя семенит в мою сторону, я цепляю ему поводок, так и не удостоив незнакомца ответом, и прохожу мимо, слегка задевая его плечом, потому что расстояние между ним и кустами дикой ежевики непозволительно маленькое.

Уж лучше зацепить парня, чем порвать куртку о колючки.

— Тебя не учили, что нужно отвечать на вопросы? — раздаётся снисходительное в спину.

Поворачиваюсь к нему, чувствуя уже не страх, а глухое раздражение.

— А тебе не говорили, что, если с тобой не хотят разговаривать, значит, ты не нравишься? — в тон ему отвечаю.

Брови парня взлетают вверх.

— Это в принципе невозможно, детка, потому что я нравлюсь всем.

— Ну, всё когда-то бывает в первый раз, верно? — саркастично добавляю, вкладывая в ответ всю ненависть к противоположному полу.

Парень делает шаг в мою сторону, и всю мою напускную браваду словно уносит ветром; я делаю поспешный шаг назад, чуть не наступив Каину на лапу, разворачиваюсь и буквально сбегаю от парня, не разбирая дороги.

Как я в университете-то учиться буду с такой хлипкой социализацией?

Если утро было сумбурным, то вечер выдался каким-то нервным и напряжённым; всё валилось из рук, и даже говорила и отвечала на вопросы невпопад. Не помогли ни мамин ромашковый чай, ни глубокие вдохи по совету папы, ни голова Каина на моих коленях; в довершение всего я ещё выпила четыре таблетки валерьянки, которые тоже не дали никакого эффекта — хоть плачь. А после, скорее всего, в организме всё это смешалось в коктейль и так шибануло по мозгам, что к девяти вечера я была больше похожа на апатичный овощ, чем на спокойного человека.

Ну, хотя бы успокоилась.

По привычке беру в руки книгу — первую попавшуюся, коей оказывается «Гордость и предубеждение» — но надолго меня не хватает, потому что организм, атакованный убойной дозой разных вариантов успокоительного, наконец отключается.

Во сне вновь вижу того незнакомца — я решила назвать его Лисом, потому что знакомиться с ним я не собиралась, но и называть его в голове незнакомцем надоело; Лисом — потому что уж слишком хитрым и хищным было выражение его лица. Так вот, мне снова приснился Лис — ну, не весь он. Только его глаза — зелёные, прожигающие насквозь; то единственное, что действительно в нём если не цепляло, то, по меньшей мере, приковывало внимание. Они одновременно и пугали, и завораживали — словно королевская кобра, застывшая перед играющим на флейте заклинателем. Очень хотелось отвернуться или проснуться, но выбраться из плена изумрудного взгляда было невозможно — будто тебя приколотили к стене гвоздями. По ощущениям очень было похоже на то, как если ты стоял у обрыва — вид открывается красивый, но сделать шаг вперёд до смерти страшно. Хотя желание поддаться манящему свечению, которое от них исходило, и окунуться в них с головой, забыв о спасательном круге, тоже было достаточно сильным.

Но, как это обычно бывает, я просыпаюсь на взмокших простынях, комкая руками подушку, со сбивчивым дыханием и спотыкающимся сердцем. Пару минут я ещё тихонечко лежу, пытаясь прийти в себя, а после на меня, словно кирпичная стена, обрушивается реальность.

Сегодня мой первый учебный день.

Немного переживаю, что меня будут подводить конечности или язык, но то ли они не отошли от пережитого во сне, то ли просто решили помочь своей хозяйке — волнение вдруг оставило меня. Хотя, скорее всего, мозг просто махнул на происходящее рукой, решив плыть по течению. Привожу себя в порядок в ванной и надеваю приталенный тёмно-зелёный свитер с белыми бусинами на плечах и тёмно-синие прямые джинсы; волосы заплетаю в косу на правый бок; косметику не использую вообще. В очередной раз кошусь в сторону разбитых очков, горюя об испорченном «прикрытии», подхватываю сумку и пакет с книгами и топаю завтракать.

Пока уплетаю за обе щеки омлет — откуда только аппетит взялся? — выслушиваю от мамы настолько длинную ободряющую лекцию, что ко времени выхода из дома мне становится лихо. Я помню, что я пережила, не было никакой нужды напоминать мне об этом ещё раз; ну и плюс, я на учёбу собиралась, а не умирала.

Выхожу из подъезда и бросаю печальный взгляд в сторону наших дворовых гаражей из «вагончиков»: как было бы здорово, если бы я сама была в состоянии сесть за руль, а не трястись в общественном транспорте! Но это в перспективе, а пока что меня ждёт только далеко не персональная маршрутка, битком набитая теми, среди кого я чувствую себя максимально некомфортно.

Дорога в институт была приблизительно равна по ощущениям дороге домой, когда возвращаешься в город, в котором родился и вырос, но давно не был. Институт ничуть не изменился за прошедший год; разве что стал ещё краше в моих глазах, если это возможно. Его бетонные стены, отделанные облицованным кирпичом, ничуть не постарели, не потрескались и не рухнули, хотя по ощущениям пронеслись столетия после нашей последней встречи.

А вот студентов, кажется наоборот, стало ещё больше.

Это худший кошмар для человека вроде меня.

Не знаю, почему, но зрение сегодня явно работало против меня, потому что глаза в толпе цепляются за чью-то спину, которая оказывается тем самым парнем. Отворачиваюсь, пока меня не заметили, и натыкаюсь на близняшек Катю и Свету, которые робко машу мне руками. Машу в ответ с вымученной улыбкой и показываю жестами, что поговорим позже. Ко входу пробираюсь словно нидзя, стараясь не попасться на глаза Лису и параллельно избегая больших скоплений людей.

Придётся здорово попотеть, прежде чем я привыкну к таким людским массам…

На своём факультете становиться немного комфортнее; то ли потому, что я сознательно подходила к выбору профессии и изначально пошла туда, куда хотела, то ли потому, что соцфак мало кого впечатлял, и студентов на нём в принципе училось немного. Подхожу к расписанию, чтобы перевести дух, собраться с мыслями и подумать над тем, как появиться на глаза людям, которых увижу первый раз в жизни. Раньше я бы вышла туда гордой походкой от бедра с видом, будто королева удостоила чести простой люд, а сейчас… Сейчас меня саму тошнило от прежней версии меня.

Может оно и к лучшему — то, что со мной случилось, хотя говорить так противоестественно.

— Привет! — раздаётся за спиной до раздражительного жизнерадостный голос, и я резко оборачиваюсь к источнику.

Передо мной стоит… чудо с розовыми волосами, заплетёнными в мелкие косички, в фиолетовой футболке с надписью «Все на борт!», джинсовой безрукавке с кучей каких-то разноцветных перьев, жёлтых брюках и чёрных тяжёлых зимних ботинках на застёжках; при этом в бровях пирсинг, на носу — очки с розовыми стёклами, а в руках — книги по эзотерике.

Мои брови удивлённо ползут вверх.

Господи, я точно не ошиблась факультетом?

— Привет, — произношу растерянно.

— Ты, наверно, Кристина? — так же радостно щебечет девушка, будто увидела старую подругу. 152e1bc

Киваю, потому что речевой аппарат накрылся медным тазом.

Но девушка, кажется, к такой реакции давно привыкла.

— Я Женя, староста группы, в которой ты будешь учиться!

О, Боже…

А тон… Словно то, что я с ними учусь — лучшее, что могло со мной случиться.

Хотя…

Кто знает.

Поживём — увидим.