Глава 5. Кристина

Всё-таки, жизнь странная штука.

Ещё вчера, если бы я получила сообщение от незнакомого человека — да ещё такого странного содержания, я бы просто удалила чат, а собеседника кинула в чёрный список; не знаю, что именно толкнуло меня прочитать и уж тем паче — ответить. Но его открытое признание чем-то зацепило меня — наверно, своей искренностью — и мне захотелось написать.

И, что самое смешное, я весь вечер прождала от него ответа.

Не думала, что после всего, что я пережила, я буду ждать сообщение от незнакомого и совсем не подозрительного парня. Мне хотелось с кем-то поговорить на эту тему, но мама либо закатит скандал, либо будет подпихивать меня к общению с ним, а мне всего лишь нужен дружеский совет. Света и Катя тоже не в счёт, потому что мы слишком давно не общались, чтобы я посвящала их в такие подробности своей жизни, а Женя… Она хоть и хорошая девчонка, всё же ещё не заработала моё доверие, потому что, если я что и поняла в этой жизни, так это то, что сказать можно все что угодно.

На большой перемене, когда мы с Женькой в столовой дружно заполняли подносы едой — откуда только аппетит взялся? — я попыталась максимально откровенно поговорить с ней на эту тему.

— Знаешь, в последнее время у меня складывается такое впечатление, что я всё делаю неправильно, — хмурюсь, комкая края кофты, пока Женя делала выбор между котлетой и курицей. — Хотя, конечно, может, так и есть, я не знаю…

— Я поняла, про что ты говоришь, — ухмыляется девушка. — Не в курсе, что ты конкретно имеешь в виду, но это происходит потому, что ты выходишь из своей зоны комфорта и делаешь что-то, на что раньше смелости не хватало. Знаешь, когда я первый раз красила волосы в розовый цвет, и мать орала на меня, мне тоже казалось, что я поступаю неправильно. Я раз двести порывалась пойти на поводу у своих страхов и сделать смывку, но как только руки тянулись к эмульсии, я заставляла себя разворачиваться, потому что розовые волосы — это то, о чём я мечтала долгое время. И я буду последней дурой, если стану слушать всех подряд и отказываться от того, чего хочу. Так что забей на это ощущение, оно пройдёт, а вот результат останется с тобой.

— Да, наверно, — неуверенно улыбаюсь. — А если окажется, что я всё же была не права?

Женя весело фыркает.

— Зато ты точно будешь знать об этом. Поверь мне — гораздо хуже, если потом окажется, что всё было верно, и ты пожалеешь о том, что не поступила так, как хотела.

Я чувствовала её правоту, но перестать нервничать всё равно не могла — в конце концов, такое поведение действительно больше мне было не свойственно.

— Ну, в общем-то, всё становится лучше, — задумчиво роняю в ответ. — Хотя мне по-прежнему как-то мерзко.

— Регрессия к среднему значению, — фыркает девушка в ответ.

Непонимающе хмурюсь, пока мы расплачивается на кассе и поворачивается в сторону столиков.

— Что?

— Регрессия к среднему значению, — повторяет Женя, выискивая глазами свободные места. — Это значит, что все возвращается на круги своя.

Что ж, это по крайней мере звучит оптимистично.

Мы вместе пытаемся отыскать среди толпы студентов свободный стол, но большая перемена в университете — это как распродажа в брендовом магазине: давка, ажиотаж и вечный галдёж, от которых сходишь с ума.

— Я вижу только один выход, — вздыхает Женька. — Видишь стол в дальнем углу?

Всматриваюсь в указанном направлении и замечаю парня, одиноко сидящего в компании книги.

— Да, и что?

— А то, что свободные места есть только рядом с ним. Правда, есть одна проблема.

— Он серийный маньяк? — пытаюсь пошутить.

Но Женька явно оценила мою неуклюжую попытку.

— Немного лучше — он гей.

Вновь всматриваюсь в парня, который, на мой чисто непрофессиональный взгляд, на гея был совершенно не похож: тёмно-синие джинсы, чёрная толстовка, чёрные ботинки; никаких украшений — кроме пирсинга в правом ухе — платочков, маникюра, розовых волос — ничего такого, что указывало бы на его нетрадиционную ориентацию; даже в руках он держал далеко не женский роман, а учебник по квантовой физике.

— Интересно, а он сам знает об этом? — посылаю Женьке снисходительную улыбку.

— Ха-ха, — копируя мой тон, отзеркаливает она. — Поверь мне, это не шутка. А жаль, такая потеря…

Словно в подтверждение своих слов девушка досадливо морщится, поправляя упавшую на лоб розовую прядь, и я понимаю, что она имеет в виду: парень действительно хорош собой. Не в моём вкусе, правда — слишком смазливое лицо, не чувствуется внутреннего стержня — но для большинства здешних девушек действительно серьёзная потеря.

Женька прёт вперёд словно волнорез, и перед ней как по волшебству, толпы студентов растекаются в стороны, как море перед Моисеем; вот в ком-ком, а в ней точно есть стальная жилка.

Ну и харизмы с обаянием ей тоже не занимать, учитывая, что даже я не смогла воспротивился её шарму, хотя ни мириться со старыми друзьями, ни уж тем более заводить новых не собиралась. Должно быть, я просто нуждалась в ком-то, кто будет способен вырабатывать не только негатив, но и сможет подзарядить меня положительными эмоциями.

Таких людей в моей жизни итак немного, так что ценен каждый.

Когда мы подходим к нужному столу, парень отрывается от учебника и поднимает свою блондинистую голову, вопросительно приподняв бровь.

— Привет, Ян! — лучезарно улыбается Женька. — Больше в столовой мест нет, так что у тебя на сегодня компания.

Подобная манера общения заставляет меня улыбнуться: моя новая знакомая если и танк, то весьма обаятельный.

— Присаживайся, Пеппа, не стесняйся, — копируя улыбку Жени, отвечает парень. — И ты, карамелька, тоже.

Карамелька?

Я немного обескуражена, но все равно улыбаюсь — то ли потому, что не знала, как ещё реагировать на все это, то ли потому, что Ян не был парнем — если иметь в виду его ориентацию. Ну и в общем-то было иронично осознавать, какая нелепая компания собралась за одним столом.

Гей, неформалка и девушка с покалеченной психикой.

Обхохочешься.

Пока Женя с Яном обсуждают последние сплетни, я ковыряюсь вилкой в салате и пытаюсь абстрагироваться от ощущения дискомфорта в компании практически незнакомых мне людей. В моей новой группе все казались вполне дружелюбными, но моя паранойя и здесь не давала мне покоя: каждый раз, выходя за дверь, я рисовала в голове картинки того, как мои одногруппники перемывают мне кости и смеются над моей зажатостью; уровень моей мнительности уже дошёл до того, что я сама себя наградила прозвищами «блаженная» и «юродивая» от лица однокурсников.

Оставив в покое салат, я опёрлась локтем о поверхность стола и уронила голову на ладонь; Женька весело мне подмигнула, на что получила в ответ вымученную улыбку, и вновь окунулась с головой в беседу с Яном. Мне отчасти было завидно их дружескому общению: когда-то — кажется, это было в прошлой жизни — я была в центре внимания, за моим столом всегда собиралась большая компания; сейчас половина из моих прежних знакомых смотрели на меня снисходительно, а остальные предпочитали делать вид, что мы вообще друг друга не знаем.

Внезапно как будто что-то меняется в воздухе; не знаю, как это объяснить — словно кто-то щёлкнул пультом, и вместо умеренных широт я оказалась в субтропиках. Воздуха в лёгких как будто перестало хватать, и вместо кислорода я вдыхала раскалённые пески; затылок обжигало, словно к голове кто-то приложил раскалённый кусок железа — я даже провела по затылку рукой, чтобы убедиться, что там ничего нет. Оборачиваюсь, чтобы узнать, кто прожигает меня взглядом, и натыкаюсь на Лиса — само высокомерие и уверенность в себе воплоти. Разворачиваюсь обратно к своей компании и совсем не вежливо перебиваю их милую беседу.

— Кто сидит там, за центральным столом? — тихо спрашиваю у Женьки.

Черновой, которая сидит как раз напротив меня, нет нужды оборачиваться, чтобы узнать, о ком идёт речь.

— Кто это? — недоверчиво спрашивает она. — Ну, ты даёшь. Видимо, ты действительно выпала из жизни, раз не знаешь их. Они вроде местных знаменитостей — самые богатые, популярные и желаемые среди девчонок. Их всегда пятеро, и никого в свой закрытый клуб они не пускают — будь то парни или девушки. Кирилл Романов, Максим Соколовский, Егор Корсаков, Костя Матвеев и Лёшка Шастинский. — Женька на мгновение сбивается с мысли. — Последний как раз сейчас смотрит на тебя.

Меня словно окатывает холодной водой — мне уже с головой хватило общения с противоположным полом — так, что до сих пор в себя прийти не могу; не хватало ещё связаться с избалованным мажором.

— Вот что я тебе скажу, — Чернова наклоняется ко мне поближе. — Лучше не связывайся с такими, как он, потому что ничем хорошим это не закончится; а что-то подсказывает мне, что быть игрушкой на один день ты не захочешь.

Впереди ещё целых две пары, а я уже сейчас понимаю, что их не выдержу, потому что стены давят на меня, будто у меня клаустрофобия. Меня хватает только досидеть большую перемену, а после я пробкой вылетаю из института; около двадцати минут я просто сижу на скамейке у главного входа, пытаясь надышаться, а после медленно бреду в сторону парка, за которым находится мой дом.

Осень в этом году выдалась совсем не осенняя — как и в предыдущие три; листья ещё толком пожелтеть не успели, как их щедро припорошило снегом. Не удивлюсь, если однажды у нас из всех сезонов останется одна только зима. Снег приятно скрипел под ногами, разгоняя тишину парка, от которой было не по себе, и я жалела, что рядом нет Каина — всё-таки с ним мне спокойнее. А ещё было жаль, что я, кажется, интересую теперь не только Сергея, но ещё и Лиса; только если Сергей учится в другом университете, то с Лёшей мы сталкиваемся каждый день, и мне это не нравится.

Может, я была неправа, когда отказалась от онлайн-обучения?

Оглядываюсь вокруг в поисках людей и облегчённо выдыхаю: здесь достаточно свидетелей, чтобы я чувствовала себя в безопасности, так что я разрешаю себе прогуляться немного вместо того, чтобы сидеть дома и пялиться в окно. Как в детстве подставляю ладонь, на которую хлопьями падают и тут же тают от тепла снежинки. Я тоскую по тому времени, когда можно было безбоязненно идти по улице, не оглядываясь по сторонам; мне не хватает того чувства уверенности, которое у меня бесцеремонно отняли; мне больно от того, что есть всего пара людей, которым я могу доверять, хотя иногда мне кажется, что и они тоже лгут. Я устала от мнительности и паранойи настолько, что временами хочется просто кричать и бить всё вокруг в приступе истерики, но я не знаю, как всё это исправить.

Закапываюсь в мысли настолько, что совсем не замечаю выросшую передо мной из ниоткуда фигуру… Сталевского. Привычно шарахаюсь в сторону, испытывая ужас и отвращение, пока Сергей мерзко скалится.

— Прогуливаешь учёбу, красавица?

О Боже, только бы меня не стошнило.

— Не твоё дело, — как можно уверенней отвечаю, хотя внутри всё дрожит. — Дай пройти.

Делаю шаг в сторону, чтобы обойти его, но Сергей копирует моё движение и снова загораживает мне дорогу.

— У меня идея получше, — качает головой. — Давай я провожу тебя до дома, а то вдруг с тобой по пути что-то случится — я себе этого не прощу.

Похоже, меня всё-таки вырвет — всего от одной мысли о том, что я должна буду идти рядом с этим чудовищем.

— Если кто и способен сделать мне больно, так это ты, — со злостью отвечаю и одёргиваю руку, которую Сергей попытался взять в свою. — Лучше уйди по-хорошему, потому что в противном случае я напишу заявление в полицию.

Сталевский снисходительно фыркает.

— Как показывает практика, ты на это не способна. — Он проводит кончиками пальцев по моей щеке, отчего я дёргаюсь, как от удара током. — Иначе я давно уже мотал бы срок.

— Это не поздно исправить, — шепчу в ответ, чувствуя, как по щекам ползут слёзы — там, где только что были пальцы Сергея. — Оставь меня в покое. В городе полно девушек, которые мечтают о твоём внимании.

— Но мне нужна только ты, — роняет он в ответ с какой-то грустью, и в его глазах я замечаю печаль — настолько искреннюю, что начинаю чувствовать себя растерянной. — Я ведь действительно был влюблён в тебя.

— И нашёл самый хороший способ показать мне свою любовь, — с ненавистью шиплю ему в ответ. — Ты не достоин, чтобы тебя хоть кто-то любил!

Печаль моментально слетает с его лица, словно маска; как в замедленной съёмке наблюдаю за волнами гнева, застилающими его лицо, а после он поднимает руку; чтобы ударить меня или прикоснуться — не знаю, вот только что-то сделать он не успевает, потому что его руку кто-то перехватывает.

— Неужели такую дубину родители не научили уважать женское «нет»? — слышу сухой и суровый голос старушки. — Катись отсюда, пока ещё ходить можешь! И что бы я больше не видела тебя рядом с этой девочкой, ты меня понял?

Сергей, внезапно побелевший, резко кивает и бросается выполнять приказ старушки — по-другому её тон не воспринимается.

— Ты в порядке, детка? — обращается она теперь уже ко мне. — Святые Небеса, да ты вся дрожишь! Пойдём-ка со мной, напою тебя горячим чаем.

Хочу возразить ей и сказать, что мне лучше пойти домой, но язык будто прилип к нёбу; не знаю, почему, но, когда старушка взяла меня под руку, я покорно пошла за ней следом — до самой девятиэтажки, которую столько лет наблюдаю из окон родительской квартиры.

Ну, хоть домой возвращаться будет недалеко.

В квартире у старушки оказалось очень чисто, светло и уютно и совсем не похоже на то, как живут среднестатистические бабушки: никаких сорока кошек и неприятных запахов. Да и старушка совсем не была похожа на старушку — как-то молодо выглядит, не опирается на трость и какая-то… живая, что ли.

— Что застыла в коридоре, как неродная? — улыбается она, и я не могу сдержать ответной улыбки. — Проходи, садись.

Вхожу в кухню, выполненную в светло-кофейных тонах, и сажусь за круглый стеклянный стол, на котором полно всяких сладостей в вазочках: печенье, конфеты, пряники — всё, что душа пожелает; даже розеточки с вареньем и мёдом были здесь.

— Простите, как к вам обращаться? — робко спрашиваю, но почему-то не испытываю неловкости оттого, что сижу в гостях совершенно незнакомой женщины.

— Меня зовут Анна Андреевна, но ты можешь называть меня бабушка Анна или просто бабушка, — улыбается она, разливая ароматный чай по двум чашкам.

— По вам не скажешь, то вы бабушка, — всё так же робко роняю в ответ.

— Мой внук говорит то же самое, — смеётся Анна Андреевна, усаживаясь рядом и ставя передо мной чашку. — Пей, пока горячий.

Примерно минут десять мы в полной тишине пьём чай, думая каждая о своём; мне нравилось чувство такта этой женщины — она совершенно не пыталась залезть ко мне в душу, как я подумала сначала; не расспрашивала о Сергее и вообще вела себя так, будто нет ничего такого в том, что мы вообще находимся под одной крышей.

— Наверно, мне пора домой, — уже по привычке комкаю края кофты.

Анна Андреевна на секунду прищуривается.

— Если хочешь, могу подарить тебе ружьё, чтобы в следующий раз этот упырь сто раз подумал, подходить ли к тебе.

По её лицу совершенно невозможно было понять, серьёзно она говорит или шутит, так что я не знала, испугаться мне или засмеяться.

— Он не всегда был таким, — удивляясь сама себе, защищаю Сергея.

Хотя это ведь правильно — объективно судить о человеке можно лишь зная все причины и обстоятельства его поведения.

А мне не хотелось выставлять его злодеем, даже если он действительно такой.

— Хочешь сказать, что он не всегда приставал к девушкам на улице? — хмыкает женщина. — Да у него же на роже отпечаток тюремных решёток! Попомни моё слово, зайка: однажды этот идиот допрыгается и окажется там, где ему самое место!

— А что, если я сама виновата в том, что он стал таким? — вырывается у меня.

Не знаю, что именно заставляет меня продолжать говорить, но рядом с Анной Андреевной мне почему-то впервые за долгое время стало спокойно, и язык будто зажил собственной жизнью: я рассказала ей абсолютно всё. Даже несмотря на то, что временами мне было стыдно продолжать, я не могла заставить себя замолчать, словно должна была в кои-то веки выговориться хоть кому-нибудь. Анна Андреевна не перебила меня ни разу; только иногда участливо гладила меня по коленке и возмущённо ахала. И когда я закончила свою невесёлую историю, то почувствовала, будто только что освободила душу от гадкой чёрной жижи, в которой тонула на протяжении последнего года.

Даже дышать стало легче.

А вот смотреть на женщину было немного страшновато, потому что каждый воспринимал мою ситуацию по-разному: кто-то жалел меня, кто-то говорил «так ей и надо», а кто-то просил не делать из этого драмы и не привлекать к себе итак избыточного внимания. Иногда — спасибо «друзьям» — я чувствовала себя какой-то извращённой пародией на Шурыгину, которая не так давно «прославилась» на весь мир, но в отличие от неё мне всего этого было не нужно. Я вообще раньше мало задумывалась о том, что со мной будет дальше — после школы и университета — когда окружающим не будет дела до того, где я отдыхала этим летом, или какого бренда мои вещи; их будет интересовать лишь мой опыт, мои умения и навыки, необходимые для выполнения служебных обязанностей.

Я не думала о будущем совершенно, и оно само подумало за меня.

— Ты слишком много на себя берёшь, — произносит женщина наконец. — Всё это случилось с ним гораздо раньше — задолго до того, как ты дала пинка его раздувшемуся эго и чувству вседозволенности. Быть может, подлила немного масла в огонь, оказавшись не в том месте не в то время, но уж точно не была катализатором. Если я правильно поняла, паренёк боялся своего отца, который не гнушался ни дешёвого пойла, ни битья беззащитных жены и ребёнка; страх рождает гнев — что с Сергеем и случилось — а гнев рождает насилие — что с Сергеем и случилось. И это необратимый процесс, если некому вовремя вмешаться. Так что перестань винить себя во всём этом дерьме, которое не имеет к тебе никакого отношения.

Её резковатые слова били по ушам, потому что я не привыкла к таким прямолинейным выражениям эмоций, но зато это было очень доходчиво.

— Может и так, но почему я чувствую себя так мерзко? — спрашиваю с отчаянием, потому что даже психолог, которому за сеансы были заплачены огромные деньги, так и не мог дать мне ответа на этот вопрос.

А он был мне очень нужен.

— И будешь чувствовать, пока не примиришься сама с собой, — хмурится Анна Андреевна. Даже в этом простом изгибе её бровей чувствуется внутренний стержень. — Ты должна принять себя, принять то, что с тобой случилось, пусть даже это было гадко. Твоя зажатость, мнительность, паранойя и неуверенность возникли от того, что ты не хочешь возвращаться в себя, стать снова той, кем ты была раньше. Ты не можешь быть никем, и твой разум создаёт альтернативную личность.

— Но это сложно, — вздыхаю и потираю лицо ладонями. — Я просто не уверена в том, жива ли ещё прежняя я, и есть ли мне к кому возвращаться. Вдруг у меня не выйдет?

— Чушь какая! — отмахивается Анна Андреевна так, будто я действительно сморозила глупость. — Только представь, сколько событий и перипетий должны были случиться с начала существования Вселенной, сколько переменных совпасть, чтобы ты стала такой, какая ты есть! А ты опускаешь руки и разводишь нюни из-за одного камешка, попавшего под ногу во время пути!

— Это скорее было похоже на столкновение Титаника с айсбергом, — не соглашаюсь.

— И ты что же, хочешь пойти на дно, как и он?

Вздрагиваю от её резкого прищура, проникающего в самую душу, но чувствую себя гораздо лучше, чем час назад; представляю на секунду, что означает слово «дно» в социальном смысле и содрогаюсь.

Я так совсем не хочу.

Женщина удовлетворённо кивает.

— Да, ты понимаешь, о чём я говорю. — Она резво поднимается на ноги, будто ей на самом деле двадцать, и вновь щёлкает чайник. — Мне пришлось вытаскивать свою семью из дерьма похлеще, когда мой сын и внуки потеряли жену и мать; тебя сломали, но ты всё ещё в состоянии что-то изменить, наказать обидчиков; мой сын уже ничего не может поменять, не может вернуть мать своим детям — вот где боль и безысходность.

Её слова бьют наотмашь не хуже пощёчин, но это было как-то по-хорошему — так бывает, когда вытаскиваешь занозу из пальца. Они отрезвляли, сбрасывали пелену отчаяния с глаз и давали крепкий пинок, мотивируя действовать.

— Но мне страшно.

— Помни, что я говорила о страхе — к чему он приводит. — Не терпящим возражений тоном отрезает Анна Андреевна. — Хочешь в конце концов стать такой же, как этот Сергей?!

Вздрагиваю от одной только мысли о том, чтобы быть на него похожей.

— Ни за что!

— Тогда сделай одолжение: перешагни через свою гордость и свои страхи быть опозоренной и воздай уже этому говнюку по заслугам! Дай другим девочкам с похожими судьбами веру в себя и уверенность в том, что зло наказуемо! Что нельзя бояться и прятаться по углам, давая позволение этим уродам и дальше делать всё, что им захочется!

Вау.

Просто вау.

— А что мне делать с доверием? — спрашиваю с надеждой.

Сегодня я получила столько ответов, что надеялась получить и ещё один — самый важный.

— А что с ним?

— Как заново научиться доверять людям, зная, что они могут в любую минуту соврать в глаза?

— Не путай доверие с верой, — усмехается женщина. — Ты, не задумываясь, падаешь, потому что знаешь, что тебя поймают — это доверие; а то, о чём говоришь ты, называется вера — это две разные вещи. Никто не просит тебя слепо верить всему, что говорят другие — так поступают только набитые дураки и наивные девочки, а ты ни та, ни другая. Научись распознавать изменения в тембре голоса и жестах, и ты научишься распознавать саму ложь. Человеческая душа — очень хрупкий и тонкий инструмент; она чувствительна к любой, самой малейшей лжи или утайке. Научись пользоваться этим инструментом, и сможешь избежать любого обмана, а с ним и проблем.

От переизбытка эмоций на глаза наворачиваются слёзы, а кисть правой руки сводит судорогой, но это тоже отрезвляющая боль. Не думаю, что после всего, что я сегодня услышала, я буду воспринимать боль как-то иначе, кроме как сигнал к действию.

— Вы пойдёте со мной? — спрашиваю, не подумав, а после даю себе мысленную затрещину: не хватало ещё, чтобы во мне увидели легкомысленную дурочку.

Но Анна Андреевна меня удивляет.

— Я уж думала, ты не попросишь, — улыбается в ответ.

Что-то есть в ней, непонятное для меня; что-то, что против воли цепляет за самое сердце и велит довериться.

— Думаю, теперь мне и правда пора идти, — говорю спокойно и уверенно — так, как не говорила уже давно.

Женщина открывает рот, чтобы ответить, но её перебивает внезапно раздавшийся звонок домофона.

— Мой внук тебя проводит.

Не скажу, что после этих слов мне стало не по себе, но приятного всё равно было мало.

— Да мне недалеко, пятиэтажный дом по соседству! — возражаю.

— В этом жутком тёмном дворе?! Бог мой, да ни за что на свете ты не пойдёшь туда одна! Я учу тебя быть стойкой, а не глупой!

Анна Андреевна направляется в коридор встречать внука и заодно лишает меня возможности отказаться. Примерно пять минут требуется её внуку, чтобы преодолеть шесть лестничных пролётов и влететь в квартиру, словно океанический тайфун. Я слышу, как Анна Андреевна журит внука за то, что тот вчера не появился у неё, и предупреждает, что сегодня у неё гости, поэтому просит «сдерживать свой грязный язык при девочках».

Мне становится не по себе уже тогда, когда слышу голос её внука — приглушённый стенами, но всё равно неуловимо знакомый.

А когда они оба входят в кухню, и я вижу его лицо, моё собственное вытягивается от удивления.

Не бывает таких совпадений.

— Ты! — восклицает вошедший Лис, с удивлением переводя взгляд с меня на свою… бабушку.

Вот это конец дня.

Обалдеть можно.

У Лёши с речью явно нет никаких проблем — в отличие от меня; пока я пытаюсь отойти от шока, парень приходит в себя и прячет руки в карманах джинсов.

— Да, а вот это уже интересно, — слышу голос Анны Андреевны, которая с хитрым прищуром — теперь понятно, в кого он у Лёшки — переводит взгляд с меня на внука. — Знать, сама судьба привела меня сегодня в тот проклятущий парк, не иначе.

— Ой, ба, давай без этой твоей романтической хрени, — морщится парень. — Я ещё от вчерашнего разговора не отошёл.

Мои брови взлетают вверх: передо мной стоял типичный циник.

— Можно я уже пойду? — неуверенно вклиниваюсь в их «разговор».

Вот в присутствии внука Анны Андреевны мне уже не так комфортно, как было минуту назад — быть может, потому, что уж слишком много самоуверенности исходило от него. Анна Андреевна была строгой, но при этом достаточно открытой, а Лёша производил впечатление легкомысленного человека с перекати-полем в голове вместо мозгов.

В общем, по ощущениям он был скорее братом Сталевского, чем внуком Анны Андреевны.

— Кажется, мы уже говорили на эту тему, — отрезает женщина. — Уверена, мой внук не откажется проводить тебя домой, потому что в противном случае у него будут крупных неприятности.

— Ты же видишь, она не хочет идти со мной, — упирается парень, а мой уровень ощущения комфорта падает до критической отметки.

Не хватало ещё, чтобы они из-за меня поругались.

— Конечно, она не хочет! — кипятится Анна Андреевна. — Да и кто бы захотел идти куда-то с таким напыщенным засранцем?! Будь так добр, убери со своего лица эту дурацкую ухмылку и не веди себя так, будто тебя пучит! Ты же мой внук, должны же у тебя быть хоть какие-то манеры, ради всего святого!

Прикусываю губы чуть ли не до крови, потому что желание рассеяться над ситуацией чрезмерно велико, хотя здесь нет ничего смешного.

Наверно, нервы сдают от событий сегодняшнего дня.

Лёша закатывает глаза и вздыхает так, будто его только что официально сослали в Сибирь на рудники, но разворачивается, открывает входную дверь и делает мне приглашающий жест рукой; хотя с его выражением лица он с таким же успехом мог сказать мне «Выметайся!».

Но у меня, в отличие от него, с воспитанием всё было в порядке, так что я сначала подхожу к Анне Андреевне попрощаться.

— Спасибо вам за всё, что вы сделали для меня сегодня, — искренне благодарю женщину и пытаюсь сдержать накатывающие волнами слёзы.

— Говоришь так, будто мы с тобой больше никогда не встретимся, — фыркает она в ответ и приобнимает меня за плечи. — Ты просто помни, что между нами не сотни световых лет, а всего-то старый захудалый двор; если тебе будет нужен свет, или просто захочется с кем-то поговорить, знай, что мои двери всегда для тебя открыты.

Шмыгаю носом и киваю, мягко выпутываясь из её объятий.

— Между прочим, здесь в прошлом году сделали ремонт, а вы обе сейчас затопите весь дом, — ворчит за моей спиной Шастинский. — Вам не стыдно — пускать насмарку труд простых работяг?!

— И где только подевались твои манеры?.. — вздыхает женщина и уходит куда-то вглубь квартиры.

Пока мы спускаемся вниз, я пытаюсь абстрагироваться от мысли, что иду рядом с малознакомым парнем; и пусть он хоть трижды будет внуком Анны Андреевны, это ни о чем не говорит.

Может, мать Гитлера тоже была хорошей женщиной.

Правда, атмосфера между нами резко меняется, стоит нам оказаться на улице; с Лёши будто слетает шелуха, когда он выходит под снегопад и поворачивается ко мне.

— Где ты живёшь? — спокойно и участливо спрашивает он.

— В соседнем доме, — отвечаю тихо и рукой неуверенно указывают направление. — Слушай, ты правда не обязан провожать меня, здесь ведь недалеко, я вполне могу дойти сама.

— Нет, не можешь, — как-то по-мужски не соглашается Лис, и я чувствую силу, волнами исходящую от него, но она не пугает, а, наоборот, успокаивает. — В это время суток небезопасно ходить по тёмным дворам в одиночку — особенно такой красивой девушке.

Вот ей Богу, если бы подобный комплимент отпустил Сталевский, меня бы уже давно скрутило спазмом от приступа тошноты, но с Лисом такого я почему-то не испытывала; вместо этого я почувствовала лишь какое-то внутреннее волнение — как бывает, когда разворачиваешь ленточку на долгожданном подарке.

Лёша кивает, предлагая мне наконец двинуться в путь через двор, кишащий шумными подростками, которые оккупировали лавочки, и молодыми людьми постарше с бутылками в руках. Наш двор и в светлое время суток не был безопасен, а уж ночью…

Кто-то из подростков швыряет в железную урну не то бутылку, не то камень — в общем, звук получается громким, резким и довольно неожиданным; шарахаюсь ближе к Лису, но до конца свои действия осознают лишь тогда, когда он уверенно сжимает одну мою ладонь своей рукой.

Второй ладонью я намертво вцепилась в его предплечье.

— Все хорошо, не бойся, — фыркает парень и поудобнее перехватывает мою руку, которую я, придя в себя, пытаюсь отнять, но всё без толку. — И меня тоже бояться не стоит, я ведь не серийный маньяк.

Напускаю на себя уверенный вид, чтобы скрыть внутреннюю дрожь.

— Конечно, любой маньяк так и сказал бы.

Слышу его тихий смех, от которого по внутренностям разливается спокойствие, и пытаюсь договориться с той частью себя, которая вопит от возмущения, потому что я всё ещё позволяю Шастинскому держать мою руку.

«Это не симпатия, — уговариваю себя. — Всего лишь компромисс, чтобы не было страшно».

— Это твой дом? — вырывает меня из мыслей Лёша.

Осматриваюсь и киваю, пытаясь понять, почему мне вдруг стало грустно.

Господи, Кристина, только не говори, что тебе понравилось идти под руку с этим насыщенным индюком!

— Может, проводить тебя до квартиры? — Он слегка вопросительно приподнимает бровь.

— Не нужно, подъезд у нас точно спокойный.

И это действительно так: в основном, соседство здесь составляли одинокие пенсионеры и семьи с маленькими детьми, так что опасаться было некого.

Разве что темноты, которой я боюсь до чёртиков.

Но не признаваться же в этом Лису!

— Тогда я пошёл, — криво улыбается парень, и на секунду мне мерещится озорной мальчишка с пляшущими чертями в глазах.

— Спасибо, что проводил, — неуверенно отвечаю и чувствую себя при этом глупо, но ещё сильнее мне хочется наконец оказаться в родных стенах своей комнаты размером два на два.

Робко машу ему рукой и скрываюсь в тихом и тёмном подъезде; чтобы подниматься было не так страшно, считаю ступеньки, потому что лифта у нас отродясь не было, и в квартиру буквально влетаю.

Вдох-выдох, Кристина.

Ты в безопасности.

— Привет, дорогая, — улыбается из кухни мама. — Как день прошёл?

— Хорошо, — неуверенно улыбаюсь в ответ, впервые осознавая, что говорю правду. — Немного устала и слегка проголодалась, а так всё в полном порядке.

Кажется, мой ответ удивляет родительницу, если судить по тому, как лихорадочно засветилось её лицо.

— Отлично! В таком случае переодевайся и приходи ужинать — отец сделал твою любимую курицу под ореховым соусом.

Киваю и скрываюсь в своей комнате, с опозданием осознавая, что забыла у Анны Андреевны свою сумку с конспектами. Отвешиваю себе мысленно подзатыльник и делаю в голове пометку зайти к ней завтра перед парами. Скидываю тёплый свитер и джинсы и прихватываю с собой в душ пижаму — хлопковые шорты и топик на тонких бретельках сливочного цвета. Запах яблочного шампуня и ванильного геля для душа напоминают мне, что я та же девушка, что и сегодня утром, и немного успокаивают взбудораженные нервы.

После водных процедур натягиваю на слегка влажное тело пижаму и застываю перед зеркалом; оно запотело от пара, и я едва могу различить в нём очертания своего лица, но мне всё равно страшно. Выдыхаю и вспоминаю всё, что говорила Анна Андреевна: принять саму себя и то, что со мной случилось; но как можно принять всю эту грязь? Как относиться к себе без презрения после всего? Ходить с завязанными глазами и отворачиваться от отражающих поверхностей гораздо проще, чем набраться духу и заглянуть в лицо настоящему. Но я всё же поднимаю руку и провожу ею по поверхности зеркала, оставляя за собой чистую линию, и всматриваюсь в уже ставшие незнакомыми черты.

Первыми, конечно же, отмечаю глаза, которые, кажется, стали как-то глубже что ли; в них потух прежний блеск — вместо этого чётко была видна печать боли, перенесённой за прошедший год, и от этого они делали меня старше, чем я есть. Черты лица немного заострились; щёки впали, и чётко вырисовывались скулы; волосы казались тусклыми и безжизненными…

Как будто из меня потихоньку кто-то высасывал жизненные силы, и теперь я медленно превращаюсь в мумию.

Господи, и на это страшное тощее существо запали сразу два парня?

Ну хорошо, допустим, Сергей положил на меня глаз ещё до того, как превратилась в жертву холокоста, но почему то же самое случилось с Лёшей? Нужно быть абсолютно слепым, чтобы ему понравился кто-то вроде меня; не то, что бы меня это заботило, но озадачивало однозначно. Конечно, я осознаю, что весь мой внешний вид — да и внутренний тоже — это не мой добровольный выбор, только легче от этого не становилось.

Возвращаюсь в комнату, где подсушиваю волосы полотенцем, и открываю на ноутбуке ВК, чтобы узнать, нет ли каких новостей по учёбе. Внимание тут же приковывают висящие в личке сообщения, и я тут же лезу туда, догадываясь, кто может быть одним из отправителей, и от этого тело заходится какой-то странной дрожью.

Мне страшно и любопытно одновременно.

Одно сообщение оказывается от Женьки.

«Не знаю, подойдёт ли, но мне кажется, это твоя тема, — пишет девушка. — Так или иначе, у всех нас проблемы чаще всего связаны с парнями J».

К тексту была прикреплена песня «КейСи — Бог с тобой»; вообще-то, мне не нравится, как поют девушки, но эта меня действительно цепляет, хотя на словах «мне уже не больно» и «я больше не заплачу» я чувствую как раз-таки противоположное.

А вот второе сообщение действительно оказывается от Странника.

«Это не «нет», — читаю, и почему-то представляю его улыбку, когда он набирал этот текст.

Потираю лицо ладонями и подхожу к окну; вглядываюсь в темноту, которая рябит горящими окнами девятиэтажки, и пытаюсь понять, почему из огромного количества пользователей этот парень со странным ником выбрал именно меня. Почему ему показалось, что именно со мной он сможет подружиться — пусть и только виртуально? Ему хватило нескольких взглядов на мои фотографии, чтобы понять, что я за человек? Такое под силу только психологу и то не всегда…

Опускаю взгляд и замечаю фигуру Лиса, сидящего на скамейке у моего подъезда.

Почему он всё ещё здесь?

Словно чувствуя на себе мой взгляд, парень поднимает голову, и я шарахаюсь от окна: не хватало ещё, чтобы он подумал, будто я за ним подсматриваю…

Бросаю беглый взгляд на экран монитора и выхожу из комнаты: ничего страшного не случится, если я отвечу своему совсем не странному «другу» чуть позже.

— Ты сегодня поздно, — удивлённо констатирует папа. — Обычно ты стараешься вернуться домой до темноты.

— Да, я… немного задержалась в библиотеке, — вру без зазрения совести.

Думаю, родители пока не готовы узнать о том, что я полдня провела в квартире у незнакомой женщины, сбежав от парня, который меня изнасиловал.

Да уж, разговор был бы тот ещё.

— Но ты хотя бы начала выбираться из своей раковины, это похвально, — улыбается мама. — Я уже и не надеялась на это.

Виновато улыбаюсь, прекрасно понимая, что весь этот год трудно было не мне одной — мои родители тоже настрадались, слушая мои истерики как ночью, так и днём; я мучила всех, считая, что у меня есть на это полное право…

Боже, какая же я эгоистка…

— Я стараюсь исправиться, — заверяю обоих родителей. — Честно.

— Это здорово, милая, но ты не обязана делать то, что тебе не хочется, — качает головой мама. — Не нужно пытаться быть другой просто потому, что от тебя этого ждут другие; не нужно подстраиваться под кого-то, потому что для кого-то новая ты стала неудобной. Будь собой. И не позволяй никому делать из тебя кого-то другого.

Киваю, со вздохом впитывая в себя прописные истины, и начинаю за обе щеки уплетать свой ужин: надо же, я и не знала, что так сильно хочу есть, пока не взялась за вилку.

Видать, стресс от очередной встречи со Сталевским даёт о себе знать.

После ужина папа зовёт меня посмотреть с ним фильм, но моё неуёмное желание ответить Страннику с каждой минут всё сильнее, так что я отказываюсь и прямиком иду к себе, где сажусь за ноутбук.

«Почему именно я?» — спрашиваю и с удивлением понимаю, что мой собеседник сейчас онлайн.

«Что ты имеешь в виду?» — тут же получаю в ответ.

«Ну согласись, что ткнуть пальцем в небо и с первой попытки попасть на мою страничку в такой глобальной соцсети было бы попросту нереально. Значит, ты сознательно выбрал именно меня. Вот я и спрашиваю — почему?»

Несколько минут он просто молчит, хотя по-прежнему остаётся в сети, и я уже начинаю думать, что ему нечего ответить, когда он начинает набирать сообщение. Его ответ получается довольно объёмным, если судить по тому, что печатал он минут семь, но то, что я прочитала, заставило моё сердце ухнуть куда-то вниз:

«Я бы тебя на руки взял,

Я бы тебя взял и унёс,

Тихо смеясь на твои «нельзя»,

Вдыхая запах твоих волос.

И, не насытившись трепетом тел,

Стуком в груди нарушая тишь,

Всё просыпался бы и глядел,

Плача от радости, как ты спишь.

Я бы к тебе, как к ручью, приник,

Как в реку в тебя бы вгляделся я,

Я бы за двести лет не привык

К бездонной мысли, что ты моя.

Если бы не было разных «бы»,

О которые мы расшибаем лбы…»

Теперь наступает моя очередь на несколько минут впасть в ступор и потерять дар речи от прочитанного. В этом стихотворении — пусть и не Странник был его первоначальным автором — чувствовалась душа, как если бы он писал её искренне, а не просто для того, чтобы произвести впечатление на наивную дурочку. И впервые за весь год меня не штормило от омерзения и не хотелось отмыться от мысли о том, что мной заинтересовался парень. Внутри растекалось приятное тепло, согревающее душу, а сердце соревновалось с лёгкими в скорости — я даже мыслей своих не слышала от его стука.

Очевидно, я молчала слишком долго, потому что снова получаю сообщение от Странника.

«Я же говорил, что мы с тобой друг другу как пара не подходим, но это не значит, что я этого не хочу, — читаю и снова чувствую жар — на этот раз иного рода, и меня это пугает. — Ложись спать, красавица. Пусть во сне тебе приснится кто-то надёжный, а не я».

Захлопываю крышку ноутбука и чувствую, как пылают мои щёки: ещё никогда прежде парни не посвящали мне стихотворений.

А ещё мне было интересно: нормально ли то, что я, не зная человека в лицо, доверяю ему так же, как и себе самой?.. (3303c)

Скорее всего, нет.

Ложусь спать, оставив тусклый свет настольной лампы, и буквально тут же проваливаюсь в сон, в котором я должна была, по совету Странника, увидеть кого-то надёжного, но вместо него вижу внука Анны Андреевны.

Самый надёжный человек на свете, ага.