Глава 1. Идеальный сосед
Месяц спустя
В главной роли Кира Васильева
Я родилась, когда Киру было пять лет. Есть фотография, где он стоит на крыльце роддома и держит крошечную девочку в гигантском одеяле. Сестра часто говорит, что сразу после того, как было сделано это фото, Кир меня уронил, но документальных подтверждений этому нет.
Когда мне был год, на всех семейных праздниках я доставалась ему на попечение, хотя вообще-то в наличии имелась моя собственная взрослая шестнадцатилетняя сестра Катя. Но подарок судьбы в виде меня оказался в руках несчастного мальчишки. Сестра сразу сказала, что помогать родителям, решившим завести ребенка в столь преклонном (тридцатипятилетнем) возрасте, не собирается. Так оно и вышло.
Когда мне исполнилось пять, в доме появился племянник. И поскольку Катя и ее муж Саша тогда были студентами, оказалось, что и с ним она тоже помогать не станет. По будням к нам привозили крошечного мальчика, который становился все больше и важнее с каждым днем. Это был маленький мужчина с амбициями покруче моих, дом превращался в хаос, а единственным спасением для меня был ранний брак в столь юном возрасте.
– Я решила, что выйду за тебя. На! – И вручила Киру колючее колечко от грушевого лимонада и дедов пиджак, приготовленный на грядущие, так и не наступившие по сей день, похороны.
К сожалению, в то время у Кира уже появился компьютер и жена ему была не нужна.
Мне было восемь, когда Кир стал крутым парнем. Он вырос на пятнадцать сантиметров. Его волосы стали виться как у молодого Джуда Лоу, выгорели на солнце, будто он провел лето на побережье где-нибудь в Калифорнии, а пристрастие его компашки к турникам дало о себе знать в виде самых настоящих мускулов. И если для меня это все было просто буднями (разве что пугал начавший ломаться голос), то для девчонок тринадцати лет – сигналом к действию. У Кира появилась девушка.
Он усмехался, когда я рассказывала о своих проблемах, пропадал в телефоне. Перестал со мной играть, а когда его просили за мной присмотреть, он просто валялся где-то рядом, смеясь над какими-то сообщениями.
Когда мне исполнилось десять, Кир был первым, кто сказал, что я хорошенькая. Меня тогда подружка назвала уродиной. Хотя… подружка – одно название. Она ходила ко мне в гости как к себе домой весь пятый класс. Я отдавала ей свои вещи (даже те, которые мне самой очень нравились), дарила книги и по доброте душевной поклялась поделиться ровно половиной того, что получу на день рождения. Для Кристины мне было ничего не жаль. А потом у нее появилась подружка получше, а я оказалась уродиной, которую даже богатые родители красивой не сделают. Тогда Кир впервые мне объяснил, что не нужно помогать всем подряд и тем более раздаривать вещи, даже если кто-то очень просит. А еще сказал, что нельзя молчать, нужно было пойти и сказать Кристине, что она меня обидела, но… в семье Васильевых так не принято. Мы никогда не говорим о своих чувствах, и Кир никогда не мог это понять. Он с другой планеты, очевидно же.
Это я ему еще постеснялась рассказать, как полола огород Кристининой бабушки вместо своей ненаглядной подруги, потому что она очень просила. И покрасила забор, поверив, что у Кристины аллергия на краску, а потом меня весь день тошнило и болела голова. Эх… Кристина. Ничему меня не научил твой зеленый забор, ну да ладно.
Когда мне было двенадцать, Кир на свои карманные деньги купил мне первую в жизни тушь, и да, сестра забрала ее себе, а меня отругали, но я тот его поступок никогда не забуду. Моя первая косметика.
На мой пятнадцатый день рождения Кир приехал из института, и я впервые почувствовала, какой же он невероятно взрослый. То есть он буквально был огромным крутым парнем. Он разговаривал с отцами, а не со мной. Обсуждал с ними будущее, перспективы, практику в какой-то фирме. Говорил об акциях, рисках, о куче других непонятных вещей. А я была уже взрослая, но еще недостаточно. Щенок-переросток. Я тогда впервые решила обесцветить свои мышино-серые волосы и стала желтой, как цыпленок. Над этим хихикали, а в лицо мне говорили, что цвет очень удачный, хотя я видела, что все это неправда. У нас вообще мало что в семье говорят в лицо. Мы все больше притворяемся и создаем атмосферу счастливых здоровых отношений, но кто не без греха?
Кирилл тогда подарил мне деньги на окрашивание в салоне, и я стала обладательницей роскошного блонда, которому не изменяла с тех самых пор.
Мне было семнадцать, когда я глупо и безответно влюбилась. Тимур. Он был из параллельного класса, уже отметивший совершеннолетие. Тимур ездил на машине, и все лето на его даче (которая находилась по соседству с нашей) проходили тусовки, о которых грезили все девчонки из компании. Я не идиотка. Тимур дал мне надежду. Я, конечно, прямо ни о чем не спрашивала, но… намеки были. Я это не выдумала, я даже была готова подарить ему тот самый первый поцелуй, о котором мечтала с тех пор, как однажды в мои руки попал любовный роман.
Это было условно лучшее лето, потому что у меня прошли прыщи, мне наконец-то разрешили использовать косметику и я научилась краситься, появилось много подруг, которые обожали проводить со мной вечера, дорогой телефон, на который мы фотографировались, и куча подписок на программы для ретуши. Я проводила часы, обрабатывая снимки, которые мы потом выставляли в сеть и думали, что самые крутые.
Каждый день лета проходил так: мы собирались в моей комнате, красились новенькой косметикой, одевались в самые красивые вещи, и папин водитель вез нас на дачу. А там всего-то на расстоянии забора была тусовка, каждая лучше предыдущей.
Каково же было мое разочарование, когда Тимур начал встречаться с одной из моих подруг и выяснилось, что я вообще нужна была в их компании, только чтобы добираться до дачи. Мое сердце было разбито. Дружба была окончена. И кажется, я даже им об этом не сказала.
Я могла бы за любую из подруг учинить невероятный скандал. Сцепиться с любым врагом, бросить перчатку и прийти на дуэль. Но когда дошло до моих обид, я просто молча все пережила, смирившись, что больше подруги мне не пишут. А первого сентября сделала вид, что ничего не случилось, потому что… это было унизительно. Я не хотела, чтобы они вслух сказали то, что я и так знала. Я бесплатное такси, визажист и фотограф.
Моим пристанищем на то лето стал диван в доме дедушки, сидя на котором я смотрела в одну точку час за часом. Сердце подавало признаки жизни раз в пару минут, когда в него вонзалась очередная раскаленная игла, а мир стал бесцветным. Кир тогда принес мне чай, погладил по голове, а я разрыдалась и все ему рассказала. Он обнимал меня и слушал, смотрел фотографии новоиспеченной счастливой парочки, принимал мои клятвы, что я больше никогда не стану дружить с теми, кому на меня плевать, а самое главное, что я навсегда останусь старой девой, и дал слово, что если я однажды снова решу влюбиться, то он напомнит мне, какая это плохая идея. Я тогда даже попросила его подарить мне первый поцелуй. Такой, чтобы я запомнила и чтобы он не достался полному идиоту. Кир посмотрел на меня новым странным взглядом, который я не поняла, и… отказал.
– Попроси меня снова через пару лет, ладно? – усмехнулся он тогда. – Только скажи честно, прямо, без намеков. И я не откажу, обещаю. Поверь мне.
Мне стало стыдно, и вопрос был закрыт. Вот почему я никогда ни о чем никому не говорю. Слышать горькую правду больно. С тех пор мы снова стали общаться на равных, как тогда в детстве, пока у него не было компьютера и девушки, а я уже умела читать. Я звонила ему, писала и присылала голосовые с момента пробуждения и до ночи. Когда было грустно, весело, хорошо, плохо. И он мог рассказывать мне про дела, про работу. Мы смотрели вместе сериалы, под которые я засыпала, а он звонил раз в пятнадцать минут, чтобы разбудить. И мне категорически не нравились его девушки, но я никогда бы в этом не призналась.
Я писала ему после каждого пройденного ЕГЭ, с подготовительных курсов в институте культуры, рассказывала о первом нервном срыве на почве учебы и о пересдачах ради бюджетного места. Я проклинала погоду, из-за которой испортилась укладка, переживала о поступлении, рассказывала, как придурок окатил из лужи, как поскользнулась у подъезда, как пролила на себя кофе, как получила отличную оценку, как ненавижу историю, как обожаю сериал «Великая», как бесят разговоры про будущее, как поругалась с сестрой, как помирилась с сестрой, как хочу собаку, как мечтаю об английской овчарке, как английских овчарок сложно найти в нашем городе, как я хочу слетать на «Евровидение», как сгорели плечи, как отбила большой ноготь на ноге и он почернел, как бесит препод в автошколе, как боюсь водить машину, но надо.
И если что-то случалось, то у меня был единственный претендент на то, чтобы про это узнать. Кирилл. Человек, который с отличием окончил универ, который взялся за развитие филиала компании наших пап и с успехом это сделал, который уже знал, что такое ипотека, и мог рассчитать в экселевской табличке, что экономически выгоднее: такси или собственная машина. Человек, который покорил Эверест, был в Килиманджаро, знал, что Казбек – это не просто забавное слово, и мог месяц прожить в палатке посреди тайги. Мой лучший и самый понимающий друг. Мое второе я, которому можно доверить абсолютно все и даже собственную жизнь.
В конце концов, я всегда знала, что если в кого-то и влюблюсь, то это будет Кир или кто-то круче него, ну как в настольных играх ДНД. Мой уровень сложности – Кирилл Жуков. На меньшее я не согласна, а большего пока не встречала. И мне грустно это признавать, но периодически я и правда в Кира влюблялась. Без признаний, страданий и прочего. Простая светлая влюбленность, щемящая грусть и вера, что, быть может, однажды рядом со мной будет такой человек. Я переживала эту фазу раз в пару месяцев, начитавшись любовных романов, а потом успокаивалась, и все шло своим чередом.
Кир – мой оберег от придурков. У таких, как Тимур, больше не было шанса разбить мое сердце. Они просто не проходили дальше фейсконтроля.
И наконец, мне двадцать, Кириллу двадцать пять. Я живу на его лоджии. Мы видимся минимум по шесть часов в сутки, и я никогда не думала, что скажу это, но из лучшего друга он превратился в занозу в заднице, от которой я мечтаю съехать.
И когда он будет жениться, я выйду к микрофону и скажу его жене: «Беги, глупая! Беги!» Я думала обидеться на то, что его сердце не свободно, но теперь я даже рада, что не была посвящена в эту тайну. Не хочу видеть идиотку, которая решила избрать себе в парни этого деспота. А впрочем, я ее и не видела. Видимо, боится прийти в гости и случайно оставить где-то неучтенный запрещенный законом волос. За такое в нашей «семье» жесточайше карают.
Уже месяц, как я ушла из дома. Сейчас середина ноября, впереди Новый год, а я не готовлюсь к зимней сессии. Вообще ни к чему не готовлюсь. Вместо этого привыкаю к новой реальности, и у меня не укладывается в голове бóльшая ее часть. Каждое утро я схожу с ума от шума снегоуборочной машины и света в панорамное окно.
На моей лоджии чертовски душно, а если выключить отопление – катастрофически холодно. Я лишена всех благ, комфорта и уже тридцать два дня не пью латте из кофейни. Я нищая. Мне пришлось убрать в чемодан всю мою красивую одежду, так что бóльшую часть времени я не вылезаю из флисовых костюмов и самых простых старых ботинок, которые не жалко. Просто потому, что ни одни мои сапоги не переживут пешую прогулку по каше из снега и песка. Да и в платьях в мороз я ходить не смогу. А все потому, что я работаю на низкооплачиваемой работе в сыром подвале и живу с тираном, которого мечтаю задушить подушкой.
– Просыпайся, уже семь! – В дверь лоджии с обратной стороны громко стучит мой сосед, и тут же сердце от гнева проваливается куда-то в живот с соответствующим этому болезненным спазмом.
И так каждое утро вот уже тридцать два дня подряд. У меня вошло в привычку просыпаться за пару минут до будильника и с ужасом ждать этого стука в дверь. Р-р-р-р-р-р!
– У меня есть будильник, дикарь! – кричу в ответ и накрываюсь с головой одеялом. Мне снилось что-то приятное… Я хочу обратно…
– Если бы это работало, мы бы никогда никуда не опаздывали, – кричит мой невыносимый сожитель.
Тишина.
– Кира! ПОДЪЕМ!
Невозможный человек, к жизни с которым никто на планете не приспособлен. Почему? Мы же лучшие друзья! Да даже не знаю, как это объяснить. Иногда мне кажется, что Жуков меня испытывает. Я как будто прохожу какой-то изощренный высокоуровневый квест[3].
Каждое наше утро начинается в гостиной, где Кир стоит у кухонной зоны, а я у дверей лоджии и мы смотрим друг на друга в немой битве за душ. Кто будет первым, всегда решает случай, потому что у каждого на этот счет свои несокрушимые доводы.
– Предупреждаю, я первая, иначе волосы высохнуть не успеют, – кричу это уже на бегу, прекрасно понимая, что Киру до двери ванной ближе, чем мне.
– Ну уж нет, я из-за тебя опоздаю. Ты там на полчаса!
Он ставит на стол теплую воду, которую пьет, как только открывает глаза. Как по мне – мерзость. Вода должна быть ледяной.
Три… два… один…
Я разбегаюсь, мы практически сталкиваемся плечами, но на моей стороне коврик, который выскальзывает у Кира из-под ног, он балансирует, цепляется за спинку дивана, я первая оказываюсь в ванной комнате и захлопываю дверь прямо перед носом злющего Жукова.
Да!
– Черт! – Я застываю перед душевой кабиной, в которой есть одна лаконичная полка, и она абсолютно пуста, если не считать декоративную зелень и уродливую статуэтку. Ни шампуня, ни бальзама, ни геля для душа. – Ты опять переставил все мои банки! Кир, сколько можно?!
В его ванной ничего нет. Я понятия не имею, где он хранит зубные щетки и пасту, потому что свои всегда нахожу в шкафу, и они там явно одни. Этот человек против визуального шума. Боже мой, серьезно? Это ванная! Не парадная зала!
– Не раскидывай их, и я не буду ничего переставлять. – Его голос так близко, будто он прижался к двери с обратной стороны.
Даже раздеваться неловко. Вообще оказалось, что жить со взрослым парнем – не то же самое, что представлять себе, как это будет. Он был катастрофически прав, когда говорил, что это плохая идея.
Сколько раз он забывал закрыть дверь спальни, потому что просто не привык это делать, и я видела его в чем мать родила? Бесчисленное количество раз. Сколько раз я бегала по своей лоджии в трусах и лифчике и только потом вспоминала, что меня видно из комнаты через окно и прозрачную дверь? Да вот только недавно привыкла к тому, что переодеваться можно только в ванной. И это лишь верхушка айсберга неловкости.
– Ладно, папочка! И где мне их искать? – кричу, открывая одну дверцу за другой.
– Вариантов не так много.
Кира шокирует количество моей косметики, плоек, фенов и кремов. Ну, точнее, только в первую неделю шокировало. Ко второй он уже просто начал раздражаться, а к третьей – устраивать мне «форд Боярд» по поиску собственных вещей. Стоит один раз не разобрать сушильную машину, и можно не надеяться что-то найти. Не помыла капучинатор – пей американо, у тебя тут нет прислуги, Кира. Что? Не знаешь, как мыть полы без робота-пылесоса? Познакомься, это швабра. Хочешь бутерброд с сыром – заработай на него. А самое ужасное, что бы я ни захотела, он говорит одно и тоже: ну так попроси. Ну так скажи прямо. Я не понимаю намеков, Кира.
В моей семье так было не принято. Я не привыкла просить! Я, наоборот, была той, кто все решал (да, за папин счет), но это детали. Я даже сама записывала отца к врачу, а потом еще и отвозила его на прием, если у его водителя был выходной. Как же сложно быть сильной и независимой без денег. Унизительная участь попрошайки.
– Шампуни должны быть в душе! – кричу, глядя на свои банки, стоящие в большом шкафу, дверцы которого сливаются со стеной под бетон, чтобы никто в случае чего не позарился на добро Кирилла.
Разумеется, его полотенца и бритвенный станок – это ценность, достойная маскировки. И все-таки: где его зубная щетка?
– Достать их – минута. – Голос так же близко.
Проваливай, проваливай, Кирилл.
– Минута моего времени!
– Мы дольше ругаемся, уже бы давно вымыла голову!
– Наивный, – вздыхаю, сгребаю шампунь, маску, остатки кондиционера, которые вымываю из банки водой, расческу для душа и иду в кабину.
Почти сразу раздаются шаги по ту сторону, наконец-то.
Нет, в целом мы очень неплохо ладим. Идеальные соседи, за исключением пары важных мелочей. Настолько важных, что иногда я подумываю о том, чтобы позвонить его маме и сказать, что ее Кирюшенька себя плохо ведет.
Когда открываю двери ванной, Кир уже стоит в дверях со злобным видом и сверлит меня взглядом, мол, могла бы и побыстрее.
– И тебе доброе утро!
Привстаю на цыпочки и чмокаю его в щеку, а Кир замирает на месте, нервно сглатывает и смотрит на меня самым строгим из своих нравоучительных взглядов. Всегда так делает. Он терпеть не может меня, мое присутствие в квартире, мой бардак, но мы оба знаем, что в ближайшее время ничего не изменится. И я каждый день клянусь себе, что скоро это закончится и мы непременно вновь станем друзьями. Или убьем друг друга. Одно из двух[4].
– Я из-за тебя опоздаю на работу, – ворчит он.
– Дольше вздыхаешь. Уже бы был в душе, – пожимаю плечами.
Зря я так, конечно. Нам все равно выходить одновременно.
– Сразу бери свои плойки, фены и сушись в гостиной, чтобы я вышел, а ты уже готова!
Кир говорит это таким учительским тоном, что у меня от злости в животе появляется ноющее чувство, какое бывает, когда уже не можешь держать себя в руках и вот-вот заорешь. Он это специально, просто чтобы я психанула и сказала, что возвращаюсь домой.
Но спорить нечего. Иду в ванную, сгребаю весь свой арсенал и ухожу с самым беззаботным видом.
– И убирай! Свои! Бутылки! – кричит он мне вслед.
– Мне. Так. НЕУДОБНО!
– Ты живешь у меня!
– Я скидываюсь на коммуналку!
Он с рычанием хлопает дверью, я швыряю плойки на диван и плюхаюсь туда сама. Не буду уточнять, что явно трачу на наш быт меньше, чем сосед, поскольку Кир покупает продукты, зато я из них научилась худо-бедно готовить. В целом он ведет себя как типичная мачеха из сказки, запрещая существование даже малейших следов моего проживания в квартире. Кто это выдержит?
Разве что человек с маленькой зарплатой, которой едва хватает на оплату лоджии и подписки на фейсап. Ну и тот, кого сразу же заберут домой, стоит только заикнуться о переезде из квартиры Кира. Его родители тоже вступили в игру и настаивают, чтобы их сын меня опекал. На руку ли мне это – не знаю. Честно говоря, меня проживание тут напрягает меньше, чем его. Да, мне плохо, грустно, не хватает предметов роскоши типа… кондиционера для волос или альтернативного молока, но я смогла бы и дальше жить с Киром. А он со мной нет, и это корень всех проблем.
Шум воды из ванной прекращается.
– Я не слышу, чтобы жужжал твой фен! – кричит Кир.
– Р-р-р-р-р!
Мой вопль смешит соседа, а потом снова начинает шуметь вода.
– Ты тиран!
Месяц в доме Жукова – и я научилась делать укладку за пятнадцать минут. Краситься в машине. Одеваться удобно, потому что с работы мне идти пешком полтора километра. И варить кофе в рожковой кофеварке.
Высушив голову, я накручиваю волосы на мягкие бигуди, а сама иду включать кофе-машину. К моменту, когда Кир появляется, на ходу вытираясь полотенцем, на столе уже стоят две чашки мерзкого пойла, на большее я не способна, у моего сожителя получается куда лучше. Возможно, я недостаточно прессую в рожке кофе, а может, прессую слишком сильно? Да какая разница, на третий день там все равно уже окаменелая субстанция, неужели только до меня дошло, что кофемашина сама прекрасно все прессует, просто нужно подождать! Хотя, возможно, я не поняла, как эта штука работает[5].
– Выходим через пятнадцать минут, – строго говорит он.
– Да, сэр. – Изображаю шутливый поклон.
Кир закатывает глаза и толкает в мою сторону через стол тарелку с овсянкой.
Мы оба не любим овсянку и, сунув в рот первую ложку, дружно не можем сдержать спазм мышц, выдающий глубокую неприязнь.
Все началось две недели назад, когда Кир сказал, что если нет денег, то можно экономить на завтраках, и предложил мне есть кашу за двадцать рублей, сваренную самостоятельно. Я согласилась, это было делом принципа, и, разумеется, от меня поступило ответное предложение: завтракать вместе, ведь это так рационально и правильно – есть овсянку. Я увидела по лицу соседа, как ему это не нравится, как он страдает, и с тех пор каждый вечер ставлю на мультиварке таймер, чтобы в семь тридцать утра мы оба ели разваренную, густую, тошнотворно склизкую кашу.
Я жду, когда Кир скажет, что больше не может это терпеть, и выставит меня за дверь, но этого почему-то не происходит. Он ждет того же самого от меня[6] и явно недоумевает, почему я до сих пор этого не сделала.
Я младший ребенок в семье. Жила в тепле и достатке, занималась всевозможными хобби, спала, в конце концов, на большой комфортной кровати в собственной спальне минимум восемь часов в сутки и пила чертов латте из кофейни каждый день… теперь живу на лоджии, работаю в сыром подвале, ем жуткую овсянку. Я не делала маникюр уже месяц. Наращенные ресницы выпали, а те, что оставались, я сняла остатками ремувера, привезенного из дома, и забыла о них как о счастливом розовом сне. У меня вот-вот закончится крем для лица, и я не имею понятия, как найти на него деньги. И каждый день я хочу сказать моему отцу, что он святой человек, раз содержал такую неприлично дорогую дочь. Только он со мной, увы, не разговаривает.
– Поехали.
Кир со мной не церемонится. Но так мне и надо.
– Иду. – Я натягиваю серое худи, снимаю бигуди и минуту радуюсь красивой укладке, пока Кир не кидает в меня шапкой.
– Ненавижу шапки…
– Жаль, что у тебя нет денег на антибиотики, – смеется Жуков.
Конечно, он бы меня не бросил в болезни, раз уж в здравии не бросает, но я не выдержу насмешек. Я вообще понятия не имела, что он умеет насмехаться. А еще я понятия не имела, сколько стоят антибиотики, так что да, мне страшно заболеть. Моя жизнь – отстой.
Натягиваю угги, пуховик и плетусь в лифт, который привозит нас к подземной парковке. Доставка до работы – большой плюс моей новой жизни. Дорога назад – большая проблема.
– На выходных еду в поход, – говорит Кир, поглядывая в зеркала заднего вида.
– Возьму ночные смены, чтобы не скучать, – ворчу в ответ.
– Как раз заработаешь на счет за отопление. Лоджия обходится нам недешево.
– Отключу его, заболею и умру от пневмонии, хочешь?
– Твой призрак все равно не оставит меня в покое, а в душе будут изо дня в день появляться маски, кондиционеры, бальзамы, фиолетовый, мать его, шампунь…
– А нечего было его брать и мазать на себя.
– Он попал мне под руку. И это было не смешно.
– Смешно.
Мы говорим с таким серьезным выражением лица, не повышая голоса, не добавляя тону щедрой порции сарказма, будто муж и жена, смертельно друг от друга уставшие, и будто на заднем сиденье находится наш несчастный ребенок, ради которого нужно делать вид, что все хорошо.
Не будет никаких ночных смен, я это, к сожалению, заранее знаю. Зато я проведу пару дней сама с собой – такое выдается крайне редко, и я не могла и подумать, что однажды захочу избавиться от Кира, а не телепортироваться к нему через телефонные провода. А еще пойду спать на его роскошную кровать с ортопедическим матрасом. Спасибо ему, конечно, за диван, но это все-таки едва ли пригодно для ежедневного сна. Но лучше надувной подстилки, что он выдал мне в первую ночь, кто же спорит?
Машина тормозит, а я все не решаюсь выйти. На улице холодно, сыро и все еще темно. А я устала и хочу спать до обеда. И жутко мечтаю о латте или капучино из кофейни, расположенной в одном здании с местом моей работы. Горячий стаканчик кофе сделал бы мой день лучше. Даже стыдно, что мне нужна такая мелочь. Особенно когда из красиво украшенных дверей выходит девушка с большущим стаканом, который, должно быть, стоит целое состояние.
– Эй! – Голос Кира становится мягче, он тычет меня пальцем в плечо.
Я разворачиваюсь к нему и протягиваю мизинец, он обхватывает его своим. И мы улыбаемся. Это временное перемирие между нами, внегейминговое общение в череде раздражающих партий, где мы двое просто тихо друг друга не перевариваем, играя за разные команды.
– Мы совершенно несовместимы, – смеюсь я.
– О да… Кто бы мог подумать. Когда-то ты всерьез задумывалась о браке со мной.
– Ты просто не создан для жизни с девушкой. Хотя после меня любая девушка покажется тебе благом! Веришь?
– Вот в это охотно верю. Жду не дождусь, когда в квартире для нее появится место.
– Так вот почему я с ней все еще не знакома… – Я закатываю глаза и морщусь. Рука затекла, но если отпущу ее, то перемирие закончится. – И не так уж и много в доме моих вещей. Это даже не десятая часть.
– Мы же не будем сейчас спорить? – Кир смеется, я тоже.
Я устаю сидеть и прижимаюсь лбом к его лбу, наши шапки достаточно мягкие, чтобы мне было удобно и захотелось закрыть глаза.
– Иди уже. – Его слова касаются моей кожи теплым дыханием. Это удивительно уютно, как всегда. – Хорошего дня.
– И тебе.
Я отстраняюсь, глажу Кира по щеке, сожалея, что совсем скоро он снова перестанет меня терпеть. Выхожу из машины, почти ощущая, что день стал чуть светлее. Он уезжает, а я еще какое-то время стою у обочины и смотрю на мелькающие в сумерках фары машин, пока не начинает вибрировать телефон в кармане. Перевод от Кирилла Игоревича Ж. Сообщение: «Выпей уже свой кофе, возьми самый большой стакан».
Ладно. Вот теперь я даже могу заплакать. Никто никогда не был добр ко мне просто так, кроме разве что родителей.
А теперь главный вопрос: кто Кирилл вообще такой? Брат? Хм… может, романтичнее – сводный брат? Ах нет, он сын маминой подруги? Или сосед по лестничной клетке? Может, он мой преподаватель? Друг моего старшего брата? Или просто друг?
Эта история началась задолго до нашего с ним рождения – после рождения наших пап. Это история о дружбе, любви и расставании. И если нам что и вдалбливали с детства в головы, так это то, что друзья должны оставаться друзьями и не может быть никакого сосуществования на одной территории, никакой любви, никакого брака. Это все однозначно плохая идея. Самая плохая в мире.
3. И ты даже не представляешь, насколько права.
4. Вот тебе моя реальность: каждый раз, когда ты целуешь меня в щеку, я задумываюсь о том, что было бы, ответь я на поцелуй и… скажем, прижми тебя к стене. Почему? Потому что это похоже на чертову провокацию, в которой ты, к сожалению, «ничего такого не видишь». Жаль, что я слишком хорошо для этого воспитан… Или достаточно терпелив. И нет, я не ненавижу тебя и ты мне совершенно не мешаешь. Кроме тех случаев, когда плетешься в ванную в одной футболке, спадающей на одно плечо. Это немного убивает.
5. Кофе. Меняют. После. Каждой. Чашки. Кира. А не раз в три дня. И я тебе это говорил. Поэтому и получается мерзкое пойло, но если я стану готовить за тебя и однажды уеду, то ты сляжешь с отравлением.
6. А если бы ты меня спросила, ответ тебя бы удивил. Но о чем это я? Это же слишком сложно.