Глава 2. Бабушка и дедушка

В главной роли Кирилл Жуков

Когда мне было пять лет, моя бабушка вышла замуж за своего соседа по даче, дедушку Киры. Не то чтобы это кого-то удивило. Папа говорит, они флиртовали всю жизнь, с тех пор как овдовели. Дед Витя копал бабушке Нине картошку, она выращивала для него рассаду, и они были действительно близкими друзьями. А потом поженились, убрали забор между дачами, превратив два участка в один большой, и зажили душа в душу.

Я даже смутно припоминаю их свадьбу – пышное массовое гулянье. Торжественное сжигание забора. И нарисованный от руки плакат «Жуковы-Васильевы».

Наши папы к тому моменту уже давно дружили, а после того как породнились – сблизились окончательно. Общие праздники, общие хобби, общий бизнес. Они продолжили традицию и купили в поселке неподалеку от города два соседних участка, и, кажется, это было исполнением их большой мечты. Папы в нашей семье, честно говоря, слишком друг к другу привязаны. Лучшие друзья.

Это могла бы быть чудесная история любви и дружбы. Клан Жуковых-Васильевых мог бы стать огромной счастливой семьей, а мы с Кирой, возможно, звали бы друг друга братом и сестрой. Возможно. Если бы брак деда и бабушки не рухнул спустя несколько лет, сделав их кровными, лютыми, страшнейшими врагами. Что стало причиной развода – для нас до сих пор загадка. Но с тех пор начался полный бардак. Папы разрывались меж двух огней. Мы все праздники отмечали по два раза: сначала в доме бабы Нины, потом в доме дедушки Вити. Если его не звали на наши дни рождения, а ее звали – он обижался. Если не звали никого – обижались оба. Если позвать обоих – обижалась бабушка. В семье Киры было то же самое, только наоборот.

Постоянные скандалы, обиды, выяснение отношений. Дележка дачи, купленного в браке гаража и велосипеда. Бабушка Нина вкопала новую зимнюю резину деда в клумбу перед его домом, презентовав это как идеальную ограду, а дед в свою очередь подал заявку в передачу «Жди меня» с ее фотографией и дал в газеты объявления: «Ушла из дома и не вернулась, никого не узнаёт в силу недуга».

Забор на дачу возвращали торжественно, с фанфарами. Правда, началась дележка территории. Вечером дед закапывал его так, чтобы виноград остался на его стороне, а утром бабушка выкапывала ямы под новые столбы, потому что грядка с баклажанами должна была достаться ей.

– Девушки, Кирюша, приходят и уходят, а друг… Друг – это навсегда. – Вот что я слышал и от своего отца, и от отца Киры с тех пор, как случился великий раскол наших кланов. – Не мешай одно с другим, худо будет. Жена – это жена. А друг – это друг. Думаешь, я с матерью твоей дружу?

Потом мы слышали напряженное: «Кхе-кхе», и папа больше не говорил ни слова. Впрочем, мама разделяла мнение, что больше наши семьи не должны родниться никогда, потому что бабушка и дед устроили нам кошмарные десять лет. И моему брату, и сестре Киры, и нам всегда вбивали в голову, что Жуковы и Васильевы – это Монтекки и Капулетти, только без кровопролития. И с нездоровой привязанностью друг к другу наших отцов-неразлучников.

Никому не советую упоминать при бабушке не к месту слово из четырех букв, начинающееся на «в» и заканчивающееся на «я».

Слово – сатана.

Слово – проклятие.

Когда дед завел свинью и назвал ее Ниной, крики бабушки были слышны примерно на две сотни километров в округе. С тех пор все Васильевы были отлучены от ее дома, хотя прежде она в них души не чаяла, а Киру считала внученькой. Дед же, будто чтобы показать, что он-то во всем лучше «этой сумасшедшей», наоборот, старался с Жуковыми дружить.

Мы сходили с ума, не зная, как себя вести, и я не могу отрицать: отношения – это катастрофа, когда в них замешано нечто большее, чем просто два человека. Но если Кире с детства вбивали, что самое главное – не пошатнуть нервы отца и не рисковать его дружбой с моим, то я мудрость впитывал сам. И вот что я вынес из жизни с Васильевыми: говорить. Самое главное – уметь говорить.

Потому что я знал, что баба Нина до сих пор любит «проклятущего Васильева». Я видел его фото в ее тумбочке. И я догадывался, что если бы они спокойно поговорили – не было бы никаких проблем. Только в дедушке Вите было слишком много обид, он виртуозно жонглировал недомолвками и молча уходил от ответов. А бабушка была так непомерно горда, что ей проще было дотащить четыре колеса от «нивы» и вкопать в едва оттаявшую весеннюю землю, чем сказать: «Выйди во двор, старый дурак, и скажи мне в лицо все, что думаешь».

Пугающая черта семьи Васильевых – молчать. Терпеть. Скрывать эмоции. Порой мне казалось, что я один это замечаю. Но что они могли сказать с уверенностью, так это ряд предупреждений о невозможности повторного породнения наших семей. Если бы с нас могли взять клятву на крови – взяли бы, но это, кажется, незаконно.

Каждый раз, когда маленькая Кира, насмотревшись мультиков, где принцесса в финале выходит замуж за принца, тащила мне дедов свадебный/похоронный пиджак, мы слышали одно и то же:

– Даже не вздумайте. Второго развода наша семья не переживет.

Это было легко выполнимое условие, когда Кире было пять. Абсолютная ерунда, когда ей стало двенадцать. Сомнительно, но уже не так уж и странно, когда исполнилось шестнадцать. А потом все труднее и труднее с каждым годом. По необъяснимой причине мы нашли друг друга. Я не подружился ни с кем из Васильевых так, как с ней. Она не нашла единомышленника ни в одном Жукове.

Мы почему-то были всегда друг другу нужны, и до определенного момента я и не думал, какая это тяжкая ноша – дружить с этой прекрасной, остроумной девушкой. Жаждущей протянуть любому руку помощи, не спящую ночами, чтобы досмотреть документалку про работу атомных электростанций, готовящую пугающие на вид бутерброды. Эта девушка могла за пять часов приехать в аэропорт, чтобы точно не пропустить мой рейс, когда я ненадолго возвращался в родной город. Не умела принимать комплименты и знаки внимания (что всегда приводило меня в бешенство), окружила себя непробиваемой стеной недопониманий, странных прилипал-друзей и одиночества. Нуждалась в случайных знаниях, в друзьях, любви родителей. Избегала искренности, потому что всегда жутко боялась болезненной правды.

Она могла бы стать первоклассной диснеевской принцессой с длинными светлыми волосами, красивым лицом и прекрасным голосом, только на ее зов собирались бы не белочки и птички, а бездомные, юродивые, бродяги и хромые собаки.

Я мог бы каждый день говорить ей, что она самое удивительное существо на свете, и, быть может, однажды убедил бы ее в это поверить. Только она жила в другом городе, была слишком привязана к семье и собиралась провести всю жизнь там, где в ней почему-то нуждался буквально каждый. Я не уверен, отдавала ли себе Кира в этом отчет.

В день, когда она переступила порог моей квартиры, я не поверил, что это происходит всерьез. Я не поверил, что у меня появился шанс.

– Кир. – Дядя Леша откашливается, привлекая мое внимание. – Отчет.

Я перевожу взгляд с дороги на Васильева-старшего в моем смартфоне, который сидит за кухонным столом с чашкой кофе и смотрит на меня, сурово сдвинув брови.

– Отвез Киру на работу. Все в порядке.

– Мальчики за ней не бегают?

– Нет.

– Точно? – гаркает он.

Вообще-то дядя Леша действительно добрый, мягкосердечный человек. Но он ужасно обидчив, местами превосходя даже дедушку Витю, и это катастрофа наших семей наряду с любовными драмами пенсионеров.

И вот уже месяц, как он не разговаривает с любимой дочерью, совершившей страшный поступок. Покинувшей родной дом. Бросившей отца на произвол судьбы, ведь прежде вся ее жизнь крутилась исключительно вокруг его персоны.

– Точно. Сомневаюсь, что ее это интересует. – Что есть, то есть.

Я вообще не понимаю, как Васильевы в дикой природе заводят семьи. Это же совершенно тепличные создания, которые должны были вымереть как вид.

– А э-э… ну… она тебе не мешает? – Дядя Леша краснеет.

Очаровательно. Кого-то напоминает.

– Нет, конечно, нет.

– Ну если вдруг… ну ты же знаешь. Не хотелось бы, чтобы Кира…

– Все в полном порядке, – обещаю я.

– Чуть что, мы ее сразу заберем!

Не дождетесь.

– Просто, если у тебя кто-то есть, ну… это замечательно, а если ну…

– Все без изменений, дядь Леш.

Он с облегчением выдыхает, а я ему ободряюще улыбаюсь. Однажды, вот так же краснея, меня спросили, не занято ли мое сердце. Я ответил, что занято, и из этого раздули целую историю. Но! Никто ничего не спросил прямо. Как обычно. Да-да. Мое сердце абсолютно занято. Да и Киру совершенно не могу заинтересовать я.

Чудовищный тиран, дикарь и деспот, который спит в мороз в палатке и покинул родной город. Первый из Жуковых, севший на самолет. Первый из Жуковых, мечтающий потратить баснословные деньги на путешествие в Антарктиду, а не на покупку дачи в пригороде.

– Мириться с Кирой не готовы? Она переживает, – говорю, как и каждый день на протяжении этого месяца.

– Ей полезно. А ты… ну… как твои дела? – В этом все Васильевы. Перевести тему на ровном месте.

– Все отлично.

– Точно? – Опять командный тон.

Я смеюсь:

– Точно.

– Кирюша. – Я усмехаюсь. Для кого-то я всегда буду Кирюшей. – Не подведи… мы ее тебе доверили. И ты это… если бабушка звонит, не говори ничего про Киру, ладно?

– Ладно.

– Ну вот, ты пока помалкивай, а то она решит еще, что вы ну… с Кирой встречаетесь. – Вот грозный дядя с усами и посыпался. – Может, фотографию девушки своей ей пришлешь? И нам отправь, а мы невзначай деду перешлем, ну чтобы наверняка.

Как же люто они боятся родителей. А казалось бы, люди в возрасте. Дяде Леше в этом году исполнится пятьдесят четыре.

– Я же… ну… правильно понял, у тебя сердце точно несвободно, да?

– Не-а, – легко соглашаюсь я, ничего не подтверждая и ничего не опровергая.

Неловкий вопрос, нечеткий ответ – и готово.

Я заезжаю на парковку «Жука Василия» и останавливаю машину.

– Ну вот и хорошо. Это даже очень прекрасно. Если у Кирюши кто появится, ты нам тоже сообщи. А вообще глупая, конечно, идея. Не нравится мне все это. Но раз ты там с кем-то того… ну тогда все, конечно, в порядке. Но все-таки не грех повторить, да?

– Ага. – Выхожу из машины, прихватив с собой телефон.

– Опять-таки, я-то ничего против не имею, но ты же понимаешь, как это опасно. А вы такие хорошие друзья. За это держаться надо. О, Викуля! – В кадр попадает глава отдела продаж, она же моя подруга и бывшая одногруппница Виктория.

– Алексей Викторович, здрасьте! – кричит она, салютуя ему сумкой с ноутбуком, которую держит перед собой.

– Ну что ты, Викуля, можно просто дядя Леша. Не чужие люди.

Вика смотрит на меня в недоумении, я машу рукой, чтобы не обращала внимания, и быстро прощаюсь с Васильевым-старшим.