Глава 20. Грандиозное событие
В главной роли Кира Васильева
Шанс, что Вероника обидит Киру, был крайне мал. Казалось, они друг другу подходили. Вероника увлекалась фотографией и использовала Киру в качестве модели. Кира оплачивала студии для съемок, покупала себе тематические наряды и декорации. Они были помешаны на этом. Что могло пойти не так?
Они вместе гуляли, Вероника познакомила Киру со своей семьей, со своим парнем, своими подругами. Идеальные отношения, которые закончились тем, что Кира, комплексующая из-за мифических несовершенств своей кожи, наложила на очередной снимок фильтр, а Вероника расценила это как предательство ее профессиональных амбиций.
Через неделю Веронику бросил парень и попытался подкатить к Кире, рассказав, что она нравилась ему все это время, а Вероника считала Киру слишком болтливой, яркой и распущенной. Думаю, это в очередной раз доказало Кире Васильевой, что отношения – отстой.
Полдень следующего дня
Мне кажется, все шло к этому самому моменту. Нет, я удивлена, конечно, но как будто присутствует в происходящем оттенок ожидаемости. Только я, если честно, думала, что если драка и состоится, то это я вцеплюсь в волосы Юли. Или Вика неожиданно проявит таланты кикбоксера и врежет мне ногой по лицу. Или, быть может, сцепятся Дима и Герман в битве за сердце Ковалевой. Что угодно.
Но прямо сейчас происходит самая неочевидная баталия. Льва и Кирилла Жукова.
Я стою, вцепившись в перила лестницы, и не могу сдвинуться с места, пока их разнимают. Вика стоит, прижавшись спиной к холодильнику, выставив перед собой разделочную доску. Юля причитает, запрыгнув с ногами на диван, а Галя матерится, как не сдержанный на эмоции воспитатель детского сада, у которого разбушевались подопечные.
Последние часы были богаты на события, и вот краткая выжимка:
Мой первый поцелуй.
Первая сплетня о моем поцелуе.
Первая измена.
И первая драка.
И все это за… три часа, я полагаю?
– Вы с ума сошли?! – кричит Галя.
Я оживаю и спускаюсь с лестницы, чтобы застыть в нерешительности, не зная, к кому податься.
У Кира разбита бровь, у Льва губа. Он шипит, пока Вика прикладывает замороженные ягоды к его лицу и смотрит на меня с извиняющимся, жалким выражением. Что ж, сочувствую ему. Но Кир все-таки заслуживает большего внимания. И не из-за брови, с которой скатывается к подбородку капелька крови, а потому что…
– Ну что с тобой не так? – кричу я, подходя к нему вплотную.
Жуков кивает, усмехается, закусив нижнюю губу, и отворачивается, избегая моего взгляда.
– Поехали, – сухо сообщает он после пары секунд драматичной тишины.
Я закатываю глаза и иду за своей сумкой.
Юля и Вика синхронно дергаются в мою сторону, но я только качаю головой. Сомневаюсь, что мне сейчас нужны с кем-то беседы. Беру рюкзак, оставшийся в зимнем саду, и прихватываю с кресла худи Кира, которое он тут оставил.
Когда спускаюсь, вижу через высокие окна, что машина Жукова уже заведена, в доме его нет.
– Всем пока. Спасибо, что позвали… было весело, – бормочу я. – Вика… Лев… ну вы не обижайтесь, ладно? Кажется, вышло какое-то недопонимание?
– Ага-а, – медленно кивает Вика.
Лев так и стоит, прижав к лицу ягоды. Но мне слишком хорошо, чтобы разбираться с немой сценой. Вообще-то все внутри меня ликует, хотя такого не должно быть после того, как ты только что увидела безобразную драку двух лучших друзей, но я действительно счастлива. И испытываю облегчение. Йу-ху! Отличный вышел отдых!
– Пока, – несинхронно отвечают присутствующие.
Юля делает ко мне шаг, но я качаю головой.
Уж с кем с кем, а с ней я точно общаться не хочу.
– Кир, я…
– На работе поговорим, – сухо отвечаю бывшей одногруппнице, она краснеет и поглядывает на Диму, видимо желая понять, злится он на нее или нет.
Трусиха.
Тяжко же ей придется в семейной жизни с такими способностями к словесному недержанию. Но с другой стороны… она и правда оказалась полезнее, чем я думала. Она ничем не помогла мне, но вот кое-кому другому вполне.
– Пока… – тихо говорит она, заламывая руки, и отступает, а я выхожу из дома и сажусь в машину.
Сидящий рядом Жуков не поднимает на меня голову, смотрит перед собой угрюмым взглядом. Я пристегиваюсь, складываю руки на коленях и жду. Машина трогается с места и выезжает со двора, я вижу, что Дима, пританцовывая от холода, закрывает за нами ворота, потом его силуэт скрывается за пеленой снега, потревоженного колесами машины.
Это самая неочевидная развязка поездки.
Если бы кто-то мне сказал три часа назад, что все будет так, я ни за что бы не поверила.
Но, наверное, им нужно было выпустить пар? Лев ходил задумчивый и почти всегда молчаливо-грустный, Кира вообще с трудом можно понять, Юля была дана нам просто как кара небес, не иначе. Но драка… это так не в духе Жукова, что меня до сих пор немного потряхивает, будто я стала свидетелем паранормального явления. Шансов увидеть летающую тарелку больше, чем драку взрослых, непьющих, уравновешенных людей с работой и собственным жильем.
– Кира… – хрипло говорит Жуков.
– Ты сумасшедший! – восклицаю я и нервно хихикаю.
Машина тормозит быстрее, чем я перестаю издавать идиотские радостные звуки.
Меня швыряет вперед, ремень врезается в плечо, я взвизгиваю, а потом слышу щелчок, и дышать становится легче.
Кир меня освободил и теперь убирает ремень с моего плеча, а потом разворачивает к себе лицом, я же упорно смотрю в другую сторону.
– Нет, – говорит он на мои немые возражения.
Его пальцы на моем подбородке заставляют повернуть голову.
Его глаза захватывают мои в плен.
Я в ловушке.
Мы смотрим друг на друга несколько мгновений, которые я отсчитываю тяжелыми ударами сердца. Даже в машине с ним сидеть становится все труднее и труднее, что дальше? Я не смогу жить с Жуковым в одной квартире? В одном городе? А если все станет слишком сложно, я вернусь домой и мне придется объяснять, почему все сложно? А если меня спросят, что между нами происходит? А если я вернусь домой и однажды… Через пару лет он приедет с девушкой типа Вики и представит ее нам своей невестой, а я буду смотреть на это и улыбаться. Буду обязана улыбаться. А если я не смогу, снова будут сложности, скандалы, наши отцы между двух огней, и, как я уже и рассудила, я уеду в ссылку к дедушке и заведу кабана по имени Кирилл.
Боже, до чего я дошла.
Какого черта я дала себе волю и так безобразно влюбилась? Почему он дает мне шанс за шансом своим безалаберным поведением, он что, не понимает, что это далеко зашло?[59]
– Ну что тебе?
Он тоже не пристегнут, тяжело дышит, будто все еще не отошел от драки, а может, так оно и есть.
– О чем ты думаешь?
– О том, что я ничего не понимаю. И… боюсь.
– Чего?
– Ну в данный момент тебя. – Я всплескиваю руками и бью ладонями по бедрам.
– Спроси меня. Честно. Хоть раз напрямую. Это… все решит.
– О чем спросить?
Ну пожалуйста, пожалуйста, я поняла, что ты не встречаешься с Викой, я все поняла, но я не хочу узнавать наверняка. Я не хочу знать, что есть какая-то другая, которой принадлежит твое сердце[60].
– Ты же думаешь о чем-то. Прямо сейчас. Я вижу по твоим глазам. – Он протягивает руку, и она ложится на мою щеку, не позволяя отвернуться.
– Я…
– Ты все время о чем-то думаешь, но мне не говоришь. Домысливаешь, гадаешь, не спрашиваешь и ходишь вокруг да около. Спроси. Меня.
– Громко, – шепчу в ответ.
– Что? – Он хмурится, потому что не понимает шутки, но прекрасно понимает, что я шучу.
Как жаль, что он не смотрел «Сумерки». Сейчас мы бы оба умирали со смеху. И возможно, я сказала бы, что Жуков вампир.
– Кира, – строго говорит он.
– Ну-у… я уже поняла, что Вика не твоя девушка, мне просто показалось, – быстро произношу я.
Должно быть, так говорят о двойке в дневнике, прежде чем принести ее маме на подпись.
– Почему ты не спросила?
– Не хотела слышать ответ и… боялась его услышать. Наверное.
– Почему?
– Да потому что! – восклицаю я, выворачиваюсь из его ладони и пытаюсь отвернуться, но Кир не дает, и вот уже обе его руки меня держат так, чтобы я смотрела только на него.
– Хорошо. Я сделаю это, – медленно говорит он. – Но дальше ты все решишь сама…
Шанса подготовиться к дальнейшему у меня нет, потому что…
Он.
Меня.
Целует.
Целует![61]
Я так сильно содрогаюсь от прошедших через тело болезненных волн, что не могу удержаться от всхлипывания. Слышу довольный стон в ответ и с ужасом понимаю, что ничто не заставило бы меня остановиться от того, чтобы вцепиться в куртку Кира дрожащими пальцами.
Под веками искрит, вспыхивают радужные круги и крошечные бриллианты. Немыслимо прекрасно.
Он.
Меня.
Целует.
И я точно не сплю. Это совершенно иначе, это в сотню раз круче!
Его губы прижаты к моим, больше мы ничего не делаем. Разве что рука Кира оказывается в моих волосах, на затылке. Удерживает мою голову, мне некуда деться, а может, оно и к лучшему. Я жду, что будет дальше. А дальше он отстраняется. Горячий выдох касается воспаленной кожи губ, и от этого становится в сотню раз жарче в груди, как будто вот такие вздохи значат больше любого признания.
Он прижимается к моим губам снова, раздвигает их, и я чувствую жгучее тепло в животе, потому что… как вообще может быть реальным то, что подобные чувства вызывает всего-то соприкосновение языков. Мне практически больно, настолько это хорошо.
Я не знаю, что делать дальше, но Кир подсказывает. Наши губы соединяются снова и снова – это так просто, так прекрасно и естественно, будто ни с кем другим не вышло бы лучше. Его рука под курткой ложится на мою талию, с силой притягивая к нему, но нам мешает консоль. И вообще много чего мешает. Но я ни за что бы…
– Прости… – Он покраснел, продолжает удерживать меня за затылок, а пальцы другой руки то и дело проходят то вверх, то вниз по моему лицу от лба до подбородка. Он хмурится, как хмурился бы от боли, и я перенимаю его мимику. Она полностью отражает то, что я испытываю.
Почти больно отстраняться. Вот какими должны быть поцелуи!
Я уже готова смириться, что с ними покончено, когда мы соприкасаемся кончиками носов, Кир проводит им вправо-влево, утыкается в мою щеку, и как-то все становится опасно. Я чувствую волну предвкушения, поднимающуюся по телу, она доходит до губ, и я испытываю жажду. Такую сильную, что хочется облизать губы. Или сделать что-то другое. Быть может, из-за того, что мы даже не смотрим друг на друга, оба сидим, закрыв глаза, а все происходящее больше похоже на инстинкты? Но Кир снова меня целует. На этот раз глубже, чем прежде. Так, что точка боли становится уже невыносимой, и у меня по щекам начинают бежать слезы. Мне слишком хорошо. И я не могу поверить, что это не навсегда.
– Тш… – шепчет он, отстраняясь, но все еще держа мое лицо в ладонях. Стирает слезы большими пальцами, поджимает покрасневшие от поцелуев губы и качает головой.
– Теперь поехали. – Он кивает, поправляет шапку на моей голове, вытаскивает из-за ворота волосы, раскладывает по моим плечам.
– Что это было?
– Не спрашивай. Дальше сама. Я не шучу.
Мы сидим тяжело дыша, я ничего не понимаю, но мне так хорошо. Такая эйфория охватывает тело, будто по венам отныне бежит шампанское.
Произошедшее так не похоже на мой первый поцелуй, что я хочу плакать уже просто от горя. В голос, с криком, а не тихо и торжественно, как сейчас.
Ну почему это не Лев… почему я окончательно и бесповоротно, уже вовсе не по-детски и не из-за глупой подростковой гиперфиксации влюблена не во Льва? Я даже первый поцелуй ему подарила, и все равно не сработало!
Кир тянется через меня за ремнем безопасности, наши лица на миг снова оказываются опасно близко, и, будто без этого уже никак нельзя, он мягко целует меня в щеку, а потом пристегивает и поправляет на мне куртку. Пристегивается сам, выезжает на трассу.
И все-таки…
Необыкновенный вышел день.
Три часа назад
Прогулка по лесу после завтрака – гениальное предложение. Подходящее всем, кроме меня и еще, быть может, Юли, которая плетется в хвосте, потому что ей никак не угнаться за Димой, который идет на лыжах, как и Кир, Герман, Вика, Галя. В общем, все, кроме Льва и нас с Юлей. Рейв носится по лесу как полоумный, и я удивлена, как эта собака может быть настолько мирной и незаметной в доме и такой энергичной на улице. Снежный наст скрипит и ломается под его лапами, так что рядом с пешеходной тропой уже выломана новая. Собачья.
Юля борется с еловыми ветками, которые осыпаются ей на макушку, стонет, ноет и жалуется, а я пытаюсь представить, что существует рубильник, способный сделать Ковалеву… потише? Просто вырубить звук и забыть. Как было бы хорошо…
– Не хочешь прогуляться до обрыва? Тут недалеко. Тропинка почти чистая, – предлагает Лев, улыбается мне, и я принимаю его руку.
– А я, наверное… за ребятами, – хихикает Юля.
Не могу на нее смотреть после сегодняшней ночи.
– Да, да… конечно. – Лев так вежлив, что мне тошно. Он просто не знает, какая лгунья эта Юля.
Мы сворачиваем с основной дороги на протоптанную тропинку, по которой, кажется, немало ходили уже этим утром, по крайней мере ее не занесло снегопадом.
– Местные ребята ходят по ней на каток, – поясняет Лев, подпрыгивает и сшибает с высокой еловой ветки снег. Я оказываюсь в самом эпицентре бури и взвизгиваю.
Снег… везде. Черт. Он забивается за шиворот, в рукава куртки, потому что я пытаюсь защитить голову, и вообще везде.
– Прости, – смеется Лев, оказываясь рядом, и пытается мне помочь.
– Все… хорошо, – пытаюсь улыбнуться я.
Мне больно от холода где-то в районе шеи.
– Там…
Лев кивает и помогает мне расстегнуть и приспустить куртку, чтобы убрать снег, забившийся за ворот свитера.
Его пальцы кажутся теплыми, или это отсутствие снега так сказывается? Я вздыхаю с облегчением. Мне неловко, и от этого смешно. Я утыкаюсь лбом в плечо Льва, который стоит рядом, придерживая меня, будто я собиралась падать, и мы… ну, наверное, это можно назвать объятием.
– Слушай… я хотела спросить тебя…
– Может, сначала дойдем до обрыва? – улыбается Лев.
Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть ему в глаза, и поражаюсь в очередной раз, какие они красивые и мягкие. Ну как же так вышло, что в этом человеке сочетаются прекрасная наружность и удивительный характер? Как с ним вообще можно расстаться, если начать встречаться?
– А если потом будет не то настроение? – Мой голос звучит хрипло, наверное, я слишком громко кричала от снежной бури, перегрузив связки.
Лев улыбается мне тепло, будто хочет сказать что-то приятное и важное. Наверное, сейчас я могла бы спросить у него что угодно?
– Ты права, – кивает он. И чуть наклоняется.
Так. Я поняла. Сейчас будет поцелуй.
Ладно, к черту разговоры. Действительно, пора с этим просто покончить.
Я перестану мучиться, улетучится влюбленность в Кира, который мне снова снился. Это вообще не должно происходить так часто, вот больше и не будет.
Пока Лев ко мне тянется, у меня миллиард секунд, я на отдельной планете, где время бежит иначе. Делаю медленные вдохи, выдохи. Жду.
Губы Льва сухие, мягкие и теплые. В сущности, наверное, это все равно что поцеловать кого-то в щеку.
Я что, хмурюсь?
Мы стоим, прижавшись друг к другу… ну, пожалуй, несколько секунд. Скорее всего, три или четыре – не дольше. И я даже не могу закрыть глаза, хотя, наверное, стоит.
Закрываю.
И не испытываю иного, кроме «ничего», такого тоскливого и неправильного. Я должна быть наполнена чувствами, а не пуста, как старинная амфора в музее.
– Эм… – Лев отстраняется.
– Прости… – шепчу я в ответ.
– Ой! Я думала, что-то случилось… слышала, как Кира кричала… не буду мешать! – вопит Юля с левого фланга, и моя первая реакция – зажмуриться. Отвернуться. И пойти в сторону обрыва подальше от сложившейся ситуации.
– Черт.
Это последнее, что я слышу, и оно принадлежит Льву.
Два часа назад
– Вы с Викой были вместе, да? – Мы гуляем по лесу, потому что я не хочу возвращаться к компании. Юля отправлена восвояси и, кажется, была только счастлива смыться с глаз моих.
– Да. С первого курса института.
– Что-то пошло не так? Вы могли бы… стать хорошей парой?
– Могли. Просто у нас разное представление о жизни. – Он пинает снежный наст, и в разные стороны летят обледенелые куски.
– Это как? Я думала, вы оба путешественники…
– Нет. – Он смеется. – Она путешественник. А я работаю. И работаю примерно в одних и тех же местах… Мы планировали свадьбу и все такое. Пока не окончили институт. И вот я начинаю водить группы, а она меня ждет. Потом ей хочется лететь куда-то… а я возвращаюсь на свой маршрут. Один и тот же… это было весело, пока ей не осточертели одни и те же места. Шестой раз в Непале впечатляет не так, как в первый. И так со… всеми странами, честно говоря.
– Она тебя бросила?
– Нет. – Он качает головой с видом, который о многом мне говорит. Ну конечно, такие, как Лев и Вика, даже расстаются правильно. – Мне стало жаль, что она все время меня ждет, а ей стало жаль, что я все время виню себя, когда уезжаю. Мы взяли перерыв.
– Вот так просто взяли и поговорили?
– Да, а что?
Фантастика.
– Ты ее все еще…
Он смеется, и я не могу не отметить, как потирает грудную клетку под курткой. Как бы автоматически, не глядя на меня, просто будто зачесалась кожа.
Бог мой, я так же иногда делаю при мыслях о Кире. Какие мы дураки…
– Оказывается… Видимо, да. Прости, что…
– Ой, что ты! Спасибо тебе. Ты мне даже помог.
– М-м-м… рад быть полезным.
На этот раз я подпрыгиваю и пытаюсь ударить по ветке, но переоцениваю способности. Роста мне все-таки не хватает, так что Льву приходится меня поймать, и его ледяные руки оказываются на моей талии под краем короткой куртки.
– Че-ерт! – визжу я. Он дьявольски хохочет в ответ и ставит меня на снег, только когда я уже затеваю драку.
– О, Кирюх, ты чего тут, – слышу голос Льва.
Я замираю, избавляюсь от рук Льва и, откашлявшись, разворачиваюсь. Кир стоит с лыжами в руках, раскрасневшийся, без шапки, куртка расстегнута.
– Вас искал. Идем чай пить, – говорит он совершенно спокойно. – Лев, нужно машину отогнать, Димас хочет снег перед воротами убрать, открыть их не может.
– Да, без проблем, иду. – Лев проходит мимо, стукнув Кира по плечу, тот только кивает в ответ с натянутой улыбкой.
– Как дела? – спрашивает он, закусив изнутри щеку и глядя мне в глаза.
В животе разжигается огонь, щеки мгновенно краснеют – моя маленькая прекрасная привычка.
– Хорошо. Гуляли вот…
– Понятно.
– Как твои?
– Неплохо. Там… чай.
– Ромашка?
– Нет, Вика мяту нашла.
– М-м-м… как ее дела?
– Отлично. Хорошо…
– Супер.
– Вы… хорошо смотритесь вместе.
Вы тоже. Хочу сказать, но не могу. Вместо этого огибаю Кира по самой широкой дуге, какую могу себе позволить в уггах по глубокому снегу, и бегу в дом, сдерживая слезы.
– Ой, Кира. – Меня встречает на пороге растерянная Вика. – Ты в норме?
– Да, просто так замерзла…
Голос меня подводит. Черт, черт, черт.
Я не задерживаюсь надолго, обхожу ее и мчу наверх.
Почему я опять забыла про чертову Вику? То, что у меня ничего не вышло со Львом, вовсе не значит, что у Вики ничего не выйдет с Киром, да что ж я такая нелепая-то? Хуже Юли, ей-богу.
Бегу наверх и прячусь в спальне, которую определили для нас с Юлей. Предусмотрительно запираюсь во избежание вторжения и мчу в ванную к раковине. Умыться. Срочно.
Оказавшись наедине с собой, рыдаю как идиотка. Ух, как же это все невыносимо, кто бы знал.
Один час назад
Спускаюсь в самом плохом настроении и с лестницы вижу, что все уже расселись вокруг камина с чашками чая и слушают… Юлю. Которая, жестикулируя, что-то рассказывает в самых красочных подробностях. Первой меня замечает Галя. Машет в мою сторону и вопит:
– А вот и героиня! Ну что, вас можно поздравить?
– Что…
Я вопросительно смотрю на всех по очереди, пока не дохожу до Кира, который… болтает с Викой, как обычно[62]. Она не смотрит в мою сторону, не обращает внимания на Льва, вообще как будто никого, кроме Кира, не видит, а потом они вместе встают и уходят на кухню.
– Вика, а… – зачем-то окликаю ее я.
– Да? – с интересом, который я бы назвала преувеличенным, спрашивает она.
У Вики краснющие щеки. Я не понимаю, что происходит. Все чертовски сильно запуталось.
Мне становится стыдно. И немного не по себе.
Юля рассказала всем про поцелуй. Она сделала это буквально событием и… как же это неприлично. Как же вульгарно и как в ее стиле. Мне тошно оттого, что я в центре событий из-за несуществующих отношений со Львом.
– Хотела спросить… остался ли чай.
– Конечно. Я принесу.
Она уходит. Я сажусь на единственное свободное место – рядом со Львом, и мы с ним переглядываемся. Он даже сжимает в знак поддержки мою руку, потому что это теперь так очевидно для нас обоих.
И мы смотрим на кухню, где Вика стоит, прислонившись спиной к кухонному шкафу, а Кир к острову. И говорят, поглядывая друг на друга исподлобья.
– Вы такие милые… – объявляет Галя. – Правда, Димулик?
Она в который раз за эти два дня целует его в щеку, наблюдая, как Юля начинает брызгать ядом и мерзко хихикает.
Галя – моя героиня. И все-таки это жестоко, даже если объект притеснений чертова Ковалева. Юля, кстати, сияет как маленькое душное солнышко, воркуя с Димой и поглядывая на нас.
Когда в гостиной появляется Кир с чаем, а следом за ним Вика, я с благодарностью принимаю кружку и неловко закашливаюсь, поняв, что оба смотрят на то, как я вынимаю руку из пальцев Льва. Теперь будет неловко уйти, пока не допью. А очень хочется. Собрать бы вещи и сесть в машину, чтобы просто ждать, когда все это закончится.
После шокирующих новостей Юли разговоры вертятся только вокруг идиотских намеков и воспоминаний в стиле: помните, как Герман застал Диму и Галю на его кровати. Чувствую, что Лев не находит себе места. Он вертится, встает, садится. Кидает Рейву мячик, чтобы себя занять, но тот быстро устает и заваливается спать у Гали в ногах.
– Принесу еще чаю, – тихо говорит он, скрывшись на кухне, но никаким чаем он точно не занимается. Стоит перед окном, засунув руки в карманы штанов.
– Ну давайте собираться, что ли! – объявляет Дима, поглядывая на наручные часы.
– Да, пора уже. – Галя вскакивает с места, будто в ней пара-тройка пружинок, никогда не видела более подвижных людей.
За пару минут в гостиной никого не остается. Мои вещи были уложены еще утром, так что я собираю кружки и уношу их на кухню, чтобы помыть. Вытираю столешницу, раковину, даже вытаскиваю пакет с мусором и несу его во двор, в большой бак. На улице выглянуло солнце, и уже достаточно тепло, чтобы не мерзнуть без шапки, так что стою на террасе и пытаюсь понять… чем же так восхищается Вика. Что же такого чудесного во всей этой природе. И не получается.
Какая же я бездуховная.
Возвращаюсь в дом, иду к лестнице и успеваю подняться на пару ступеней, когда вижу удивительную картину – Льва, целующего Вику на кухне. Совсем не так, как целовал меня. Между ними все совершенно точно иначе. Она просто не может быть ничьей другой девушкой, разве это не очевидно?
Потом я вижу Кира, который, как и я, оказался случайным свидетелем этой картины.
А потом раз…
И начинается драка.
Настоящее время
Мне нужно очень многое сказать. Но нет такой возможности. Я успеваю только набрать воздух в легкие, и телефон Кира звонит. Он вступает в долгий нудный диалог, в котором я ничего не понимаю. Голос собеседника звучит из динамиков вместо музыки, так что я могу слышать обе стороны, но какая разница, если я все равно не разбираюсь в тонкостях работы таможни, понятия не имею, кто такие брокеры и что они делают в порту, и уж точно не помогу разгрузить фуру, из-за которой паникует некий Ворон, что, видимо, сокращение от какой-то фамилии, так что я про себя решаю, что он Воронин.
– Брать выходные в предновогодний месяц плохая идея… – бормочет Кир, смотрит на меня и хмурится, будто хочет сказать что-то еще, но снова звучит сигнал звонка. – Да. Что?
Обходные пути для более быстрой доставки груза Ворону не нашли, грузчиков тоже не хватает. Жаль, я за него болела.
До города еще далеко, и я малодушно рассчитываю, что связь прервется и мы окажемся наедине, без бестолкового помощника, который не может ничего сам решить, но, кажется, проблем сети не наблюдается. Я скатываюсь глубже в кресло, обхватив себя руками, и закрываю глаза. Потому что иначе я пялюсь на Кира, его губы, его щеки – и он иногда, глядя на меня, краснеет, по крайней мере я могу поклясться, что вижу это, но, может, это галлюцинации.
– Прости меня… – говорит Жуков.
Я замираю как испуганный заяц – это точно не помощнику предназначено. Это мне.
Мои глаза закрыты, и я их не открою в ближайшее время.
– За что? – все-таки спрашиваю хриплым от долгого молчания голосом.
Только не извиняйся за поцелуй, пожалуйста![63]
– Я тебя напугал. Устроил недостойный мордобой. Знаешь что… Ты не заслуживаешь того, чтобы тебе изменяли.
– Ты о… – Я сажусь ровнее, все-таки открываю глаза и кладу руки на колени.
– Лев. Он не должен был целовать Вику, а за час до этого тебя…
– Оу, да. Конечно. Но он не виноват, все в порядке. Правда. С кем не бывает. А зачем ты… поцеловал меня?
– Извиниться?
– Да нет. Наверное. Просто…
– Что ты думаешь об этом?.. Черт. Да, Сергей Михайлович. Уже ищем пути решения проблемы.
Я отворачиваюсь и зажмуриваю глаза. Какой неприятный тип этот Ворон. Судя по тому, как его номер записан в телефоне Кира, это тот самый несчастный заказчик.
Поцелуй… мы его как будто бы начали обсуждать. И я снова ощутила себя в ватной эйфории от одного только воспоминания. И начала нервничать. И думать про всякую ерунду.
А он меня спросил, чтобы я сказала, что это ничего не значило? Или он меня спросил, чтобы убедиться, что я не размечтаюсь?
А может, он…[64]
Его рука ложится поверх моей.
И сжимает мои пальцы.
Я медленно перевожу взгляд с ровного строя сосен за окном на собственное колено, и мне кажется, что это не наши руки, я просто смотрю на то, как кто-то проявил нежность к другому человеку. Не Кирилл Жуков к Кире Васильевой. Просто парень к просто девчонке. Мы никогда прежде не держались за руки… вот так. Черт… от этого жеста все внутри плавится, с шипением и искрами, как пластик в огне. И исходит плотным розовым паром, который заволакивает мне глаза. У меня наверняка зрачки превратились в мультяшные сердечки.
Какая я идиотка.
Я делаю судорожный вдох, Кир быстро на меня смотрит, потом его взгляд возвращается к дороге.
– До свидания, Сергей Михайлович, – напряженно говорит Жуков. – Так… что ты…
– А Вика и ты?..
– Что Вика и я?
– Разве ты… твое сердце занято, – лепечу, не отрывая взгляда от наших с ним рук. Палец Кира гладит меня по тыльной стороне ладони. Проводит вверх и вниз. Боже, я сейчас умру от боли в груди. Почему вообще любовь так сильно сопряжена с этими неловкими ударами сердца и неприятными ощущениями за ребрами? Что в таком случае в этом приятного?
Кроме поцелуев.
И того, как нежно большой палец Жукова проводит по венам на моем запястье.
– Занято. Не Викой. Может, уже спросишь кем?
Я так ужасно боюсь. Я даже не анализирую ничего, мычу и мотаю головой.
Если он скажет, что это я, то все пропало. Я сдамся. Мы все испортим. С кем мне вообще тогда дружить? Я не могу остаться одна… с дедом, свиньей Ниной и кабаном Кириллом. У Кира полно друзей, он никогда не будет один, а я? Он – все, что у меня есть. Влюбляться в нашем случае просто-напросто опасно. Никто в мире не расстается друзьями. А мы такие разные… что непременно расстанемся.
Ладно, с чего я взяла, что это я? На основании поцелуя и рукопожатия?[65]
А если окажется, что это Галя? Юля? Его одноклассница из прошлой жизни? Моя мать?[66] Да кто угодно другой? Даже мысли об этом вызывают тошноту.
– Она тебе так подходит… – Мой сдавленный шепот не звучит убедительно. Мы оба понимаем, что я в очередной раз трусливо сменила тему. – Вика. Вы были бы…
– Мы же друзья, – недоуменно отвечает он. – Это было бы странно.
А мы тогда кто? Почему меня целовать можно, а ее нет? Неужели дружба с ней дороже нашей?[67]
Будто почувствовав, что моя голова полна глупых вопросов, Кир поднимает мою руку и… целует[68].
И смотрит на меня.
Если он сейчас остановит машину, я клянусь, что заберусь на него и буду целовать, пока не остановится сердце[69]. Сколько там живут люди? Мне лет семьдесят осталось? Подходит, мне хватит.
Мы оба открываем рты, чтобы что-то сказать, неловко бормочем: ты, нет, ты, и снова звонит телефон. Я смеюсь, когда вижу на экране «Глупый Зумер».
– Это мой помощник, – комментирует Кир, принимая вызов.
Я кое-как отрываю намертво прикипевший к Жукову взгляд и перевожу его за окно. Мы в городе. И мы не успели договорить. Пойдет ли Кир со мной в квартиру? Или поедет решать проблемы своего помощника, Ворона, брокеров в порту и таможни?
Но машина едет по знакомым улицам и тормозит перед нашим двором.
Не заезжая под шлагбаум.
– Перезвоню, – коротко говорит Кир, отключается и поворачивается ко мне.
– Ты… не домой, да?
– Нет. – Он качает головой и молчит пару секунд, глядя на меня.
Потом хмурится. И наклоняется, оказавшись так близко, что его запах в одну секунду заполняет мои легкие. Это нормально, что у меня, как у голодной собаки, при виде косточки рот наполняется слюной при приближении Кира? Я чокнутая.
– Вечером все обсудим, ладно? Пожалуйста… не выдумывай ничего. Подготовь… – Он поджимает губы, за которыми я слежу как загипнотизированная. – Ну, не знаю, список вопросов? Все, что тебя интересует. Только, пожалуйста, честно. Я… могу обещать, что не обижу тебя, ты это понимаешь?
Я киваю. Что он сказал?[70] Розовый туман добрался до ушей и вызывает слуховые галлюцинации в виде сладкого пения сирен.
– Я отвечу на любой твой вопрос. И не сделаю тебе больно, тебе не нужно бояться ответов, ты понимаешь?
Я киваю. А он мог бы меня поцеловать на прощание? Иначе я решу, что все выдумала. А я ничего не выдумывала[71].
– Кира, ты меня слышишь?
– А?
– О чем ты думаешь? – Его голос давно такой тихий и вкрадчивый. Он не говорит, а вибрирует под моей кожей.
– О…
– Честность.
– О твоих… губах. – Я говорю так тихо, что он не должен расслышать. Но, видимо, слышит. И улыбается[72]. Так широко, что я вижу ямочки на заросших щетиной щеках.
– У тебя одна минута, прежде чем я начну опаздывать. Используй ее правильно, – шепчет он.
Мое дыхание прерывается, кажется, слишком надолго, потому что начинает кружиться голова.
Но мной руководит паника, я паникую, что ничего не успею, и, видимо, стресс – единственное, что может сподвигнуть меня на решительные действия, потому что я просто набрасываюсь на губы Кирилла, за которыми наблюдала последний час, и, кажется, кусаю его. Я просто не уверена, что умею правильно целоваться.
Вот черт!
– Прости…
– Ничего. Научу, – хрипло отвечает он.
У меня в животе от этих слов плещется жар. Огромными, девятиметровыми волнами, сносящими все на своем пути. Сила моего желания быть ближе к Жукову может уничтожать деревни и маленькие города. Но не два пуховика и приборную панель между нами. Так что машина приходит в движение – я, кажется, сдвинула коленом рычаг переключения передач.
– Та-ак, тише. – Кир смеется, успевает нажать на тормоз, возвращает рычаг на место, и мы молча сидим, уткнувшись друг в друга. – Мне пора.
– Ага.
– Обещай, что подумаешь. И что будешь говорить. Вслух, ладно?
– Ладно… Подумаю.
– До вечера.
– Ладно.
– Иди.
– Ага.
– Ки-ра…
– Кир…
Я поднимаю голову, Жуков смотрит мне в глаза, потом на мои губы, потом я слышу его великолепный стон, от которого нервы гудят натянутыми струнами. Он меня целует, его руки обхватывают мои щеки, пальцы путаются в волосах. Он удерживает меня так, чтобы я оставалась на месте. И целует на этот раз сам. Сначала медленно и осторожно, хоть и не оставляя за мной права увернуться и уйти. Потом отстраняется. Смотрит на меня два мучительных мгновения и целует так жарко, что я, кажется, испускаю не столько стон, сколько визг? Вскрик? Что-то протестующее. Но сама же вцепляюсь в воротник его футболки, запуская руки под куртку.
Как же это хорошо.
– Иди уже, – бормочет он в мои губы.
– Ага, – бормочу я в ответ.
Щелчок ремня безопасности, звонок телефона, протестующий стон Жукова, и я убегаю.
И понятия не имею, что будет дальше.
59. Понимаю. Не думай, что не понимаю, только у меня к тебе другие вопросы. Плевать я хотел на заморочки нашей семьи, наших полоумных отцов, которым в жизни ничего не нужно, кроме компании друг друга. Им бы уже сходить к семейному психологу и разобраться со своей созависимостью. Плевать я хотел на твои попытки влюбиться в других парней – ты можешь пытаться сколько угодно, но это же очевидно, что не получится. Я один это вижу? Мне кажется, нет. Но, вероятно, я идиот и должен был сказать это вслух.
60. Да ты издеваешься?!
61. Как же. Долго. Я. Этого. Ждал. Как же долго! Бровь болит, а я просто радуюсь, что Лев мне не губу разбил, потому что я впервые в жизни ни в чем себе не отказываю, целуя девушку. Мне нужно больше и нужно держать себя в руках. Потому что это все, чего я когда-либо хотел и представлял себе, но в реальности. И даже лучше. Намного лучше. Я просто хочу, чтобы мы остались жить в этой машине, а ты больше никогда не включала голову, потому что точно знаю: стоит мне остановиться – и ты решишь выкинуть что-то неожиданное. Влепишь мне пощечину? Спросишь, не делал ли я тебе только что искусственное дыхание? Засмеешься и скажешь, что я наивный идиот, раз решил, что мы можем быть вместе? Поэтому я запускаю пальцы в твои волосы и не даю отстраниться столько, сколько могу. Мне нужно еще. Это мой допинг, чтобы продержаться потом с тобой в одной квартире, Кира, и не мечтать целовать тебя. Все. Время. Я выпущу пар, и мне станет легче. Да же?
62. Для справки: я чуть не умер. Продолжай.
63. Еще чего. Из нас двоих… сомневаюсь, что у меня могли бы быть проблемы с самоопределением, а я определяю себя рядом с тобой вполне однозначно, но весело наблюдать за тем, как ты ищешь во мне сомнения. Продолжай, пожалуйста.
64. Я спросил, что ты думаешь, потому что не хочу совершить ошибку. Потому что хочу дать тебе возможность высказаться. Хочу знать, чего ты хочешь. И это нормально, Кира.
65. Это не рукопожатие. Я хочу держать тебя за руку, и я делаю это. Учись, салага. Так делают взрослые люди.
66. Без комментариев…
67. Так поговори со мной об этом. Давай выясним, кто кому дороже дружбы и где она заканчивается. А она. Мать твою. Закончилась. В тот момент, когда ты переехала ко мне и поставила крест на последнем шансе ее сохранить. В тот момент, когда я стал видеть тебя каждое утро и отчетливо понимать, что это лучше моих фантазий о нашей гипотетической совместной жизни. С той лишь разницей, что спать ты уходила на гребаную лоджию, а не в мою спальню. Упущение века.
68. …
69. …
70. …
71. …
72. Потому что это лучшее, что я от тебя слышал. Это произведение искусства из букв, всего-то несколько звуков, которые могут сводить с ума, и я сдаюсь быстрее, чем настраивался быть сильным. Разговор – вот для чего мы должны использовать наши языки, черт возьми. Но…