Глава 19. Талантливая королева Виктория
В главной роли Кира Васильева
Костры. Палатки. Походы. Гитары. Определенно один ассоциативный ряд, и все же я не готова к тому, что Вика умеет прилично играть и уж тем более петь. Но все ее слушают, а я испытываю стыд из-за произошедшего за столом, так что сижу, забившись в угол дивана, и наблюдаю за присутствующими. Юля с восхищением слушает Диму про… анестезию? Ладно, быть может, они неплохая пара, хотя меня немного пугает Юлина настырность. Приехать с ночевкой к едва знакомым людям – это сильно.
Герман и Галя препираются, сидя в одном кресле. Точнее, Галя на подлокотнике, потому что в кресло ее не пускает братец, ссылаясь на больную спину. Лев снова сидит, уставившись в огонь с отсутствующим выражением на лице, а Кир… Кир наблюдает за тем, как пальцы Вики порхают по струнам, и улыбается, словно идиот.
Мне тошно от этой идиллии. И хочется вскочить и вытворить что-то, чтобы он отвлекся и перестал пялиться на самую талантливую девушку в мире, я уже и так поняла, как Вика хороша. Можно не продолжать.
Прохожу мимо Кира на кухню за чаем, возвращаюсь – ноль реакции. Он как будто даже не замечает[55]. Не то чтобы раньше замечал, но все же почему бы не оторвать голову от скрещенных под подбородком рук и не посмотреть на меня? Просто из вежливости.
Плюхаюсь на диван рядом со Львом и понимаю, что он тоже зачарованно слушает игру Вики, которая поет какую-то туристическую грустную песню про сосны и реки.
– Не знаешь эту песню? – Лев будто нехотя отрывает взгляд от огня, выходя из транса.
– Нет, у нас дома таких не пели, – тихо говорю в ответ.
– У нас тоже, – кивает он. – Но за годы работы уже привык. В походах часто приходится слышать.
– Не нравится?
– Не фанат, – подмигивает мне он, и на долю секунды я чувствую, что мы в одной лодке.
К третьему куплету бесконечной песни, которую Вика поет, обращаясь все к тому же газовому камину, который весь вечер сторожит Лев, внимание присутствующих окончательно сосредоточивается на исполнительнице, а я начинаю зевать. Мне тепло, удобно, и боже, какие же занудные куплеты. Одно да потому. За реку, за горы и за пылающий рассвет.
Песня сменяется другой, но все подхватывают и поют нестройным хором. Юля тоже присоединяется, читая текст с телефона и хихикая, как бы показывая, что ей неловко, но весело.
Очень весело.
Очень… очень… очень…
Я открываю глаза, когда гитара уже молчит. Стоит прислоненная к стене, а на уровне моих глаз почему-то камин, хотя он точно был куда ниже, но теперь почему-то тут. Шея затекла, и болит голова. Я пытаюсь осознать, что происходит, когда чьи-то руки меня удерживают, будто опасаясь моего падения.
– Я… не сплю, – говорю, переворачиваюсь и замираю.
Моя голова на коленях у Льва, но он ведет оживленный диалог и на меня внимания не обращает. И только когда я сажусь, наконец замолкает, улыбнувшись.
– Выспалась?
– Нет… а который час?
– Часа два ночи. Юля и Дима уже ушли. Пойдешь спать? Ваша комната на втором этаже, могу проводить.
– Наша?..
– С Юлей. Вы спите в старой спальне Диминого отца, там большая двуспальная кровать. Тебя проводить?
– С Юлей.
Я даже не замечаю, что перевожу взгляд на Кира, который в это время как раз на меня смотрит. И ждет. Чего? Что я разозлюсь? Разорусь? Не дождется.
– Да, конечно, пошли. Всем спокойной ночи.
В гостиной только Вика, Кир и Герман, кажется, вечеринка подходит к концу.
Я улыбаюсь Вике, которая подскакивает с места, чтобы меня обнять, и отвечаю на рукопожатие Германа, а потом поднимаюсь.
Двери совершенно одинаковые, так что мой единственный вариант не заблудиться – не выходить отсюда.
– А ванна?
– Внутри, это мастер-спальня. Дима проверил: все работает, вода есть и горячая, и холодная.
– Спасибо, поняла. Ну… до завтра.
Он кивает, тянется ко мне, и мы немного неловко обнимаемся. Я так устала, что, едва прижавшись щекой к плечу Льва, закрываю глаза, и шум в голове уменьшается, как будто кто-то сделал звук тише.
– Спокойной ночи, – бормочу я.
Он тоже что-то такое говорит. Я выпрямляюсь, мы все еще обнимаемся, и я начинаю гадать, в какой момент стоит сделать шаг назад. В полумраке его карие глаза кажутся еще мягче, и я почти готова поверить, что сейчас произойдет что-то достаточно важное, чтобы начать волноваться.
По крайней мере мы близко. Я чувствую его кедровый парфюм и что тело у него очень теплое, а в помещении достаточно холодно, чтобы не хотеть отходить в сторону.
Он не улыбается – кажется, впервые за время нашего знакомства. Мы просто молчим. Ждем. И я почти хочу, чтобы Лев решился и уже наклонился ко мне для поцелуя, потому что это очевидно, что ему суждено случиться. У меня даже губы от ожидания покалывает. Я так хочу, чтобы это произошло и я не разочаровалась.
Раз… и мне больше не противно смотреть на то, как Кир любезничает с Викой.
Два… и я хочу оказаться со Львом рядом, а остальных выставить.
Три… и он вообще изгнан из моей головы, его место занимает Лев, и все в порядке.
Мы сохраним дружбу. Не будет никакой неловкости. Не придется объяснять родителям, почему мы с Кирюшей не можем больше жить вместе. Не придется признаваться, что наши семьи опять настигло проклятье. Кстати, быть может, я смогла бы переехать к деду и мы жили бы отдельно от семьи как отверженные? И тосковали бы по Жуковым.
Я бы завела кабана и назвала его Кириллом, он стал бы другом дедовой Нади. А потом оказалось бы, что и свиньи тоже дружить не умеют. Фу.
Это ненормально, что я думаю о деде, свиньях и Кирилле в момент перед поцелуем со Львом.
Но он тянет, и чем дольше, тем сильнее я ощущаю пустоту при мысли о происходящем. Неизбежность кружит голову. Мною движет не предвкушение, а раздражение, из-за которого я вот-вот топну ногой. Как раз в тот момент, когда я почти готова сдаться, Лев протягивает руку и касается моего подбородка, наблюдая за моими губами. Совсем как… Кир. Он часто так делает.
От воспоминаний у меня перехватывает дыхание и воспламеняется лицо. Скорее всего, даже выражение его меняется, становясь нежнее, отчего Лев еле заметно улыбается, а я хочу завопить: Ты неправильно понял!
Я просто вспомнила кое-что приятное, тебе точно не стоит меня целовать. Не сейчас, когда я, очевидно, думаю о другом парне!
– Если я этого не сделаю, нам помешают, – говорит он тихо и хрипло.
– Ага, – жалобно отвечаю я.
Лев наклоняется ко мне и успевает разве что легко коснуться губами моего резкого вдоха, потому что мы слышим шаги, а потом и ядовитый голос:
– Не хотел вам помешать.
Я даже не скрываю своего раздражения, возводя глаза к потолку, и во избежание конфликта позорно сбегаю. Не хочу выяснять в очередной раз отношения и разбираться с Жуковым. Запираю дверь, прислонясь к ней спиной, и выдыхаю.
И принюхиваюсь.
В комнате витает стойкий синтетический запах ванили и вишни, как будто кто-то обильно набрызгался спреем для тела или намазался дешевым кремом.
– Юля, это твое что-то так пахнет?
Она сидит на кровати, активно втирая в руки крем.
– Ага. Нравится? Хочешь, кину ссылку? Крутецкий крем для тела, а пахнет просто супер! Он держится долго и с утра еще будет пахнуть. Это я к поездке купила. Ваниль-вишня.
– Как ни странно, я поняла…
– Прям как настоящая, да? Аж слюнки текут.
Она хлопает по кровати рядом с собой, я киваю. Уже чувствую головную боль от резкого запаха, но все равно иду к Юле как обреченная на погибель.
– Я в душ…
– Ага, давай. Там еще есть спрей для волос той же фирмы. Запах просто суперпотрясающий. Вишня-корица. Им с вечера брызгаешь, а наутро волосы мягкие-мягкие и па-а-ахнут!
Ясно. Юля любит все, что пахнет сладко, громко и долго. Я запираюсь в ванной, но там стоит тот же невыносимый аромат, даже немного хуже, потому что ко всему прочему примешивается корица. Почему подобное биологическое оружие не запрещено?
Быстро обрабатываю шов, заклеиваю его, принимаю душ и мчу из закрытого пространства в комнату.
– Я на проветривание поставлю?
– Ой не-ет, я заболею!
– Понятно.
Ложусь рядом с Юлей, отворачиваюсь и утыкаюсь в подушку. Так-то лучше.
– Спокойной ночи. Спасибо, что… ну… познакомила с Димой.
– Я тебя с ним не знакомила.
– Ну, случай познакомил. Он такой классный… Знаешь, мне кажется, что у нас с ним все получится. Мы просто нашли друг друга. Это мой человек. Абсолютно. Смотрю на него и думаю: ну где же ты раньше был? Я просто без ума от него! Мы об этом в будущем будем вспоминать с улыбкой.
– О моем шраме на лбу? С улыбкой?
– Ой, да брось, – раздраженно говорит Юля.
– Что, прости?
– Ты меня благодарить должна! Ты стала куда интереснее и для Льва, и для Кира. Ты, кстати, уже определилась?
Я сажусь в кровати, Юля смотрит на меня из темноты, сверкая глазами, как енот в камерах ночного видения. Жутковато даже.
– Ты вообще о чем?
– Ну мы же все понимаем, что происходит, да? Тебя жалеют, привозят сюда. Оп – отношения со Львом. Или с Киром, там уж как определишься. Так это и работает, нет?
– Юля…
– Ну ты же не собиралась всю жизнь работать в квесте? И актрисой тем более. Ты слишком хорошенькая, чтобы кого-то играть, это всем известно. Театру нужны фактуры. Я думала, это факт.
– Факт – это то, что я сейчас вызову тебе такси и…
– Ой, брось. Не ты меня сюда привезла.
– Юля. Я привела тебя в дом Кира…
– И он так романтично тебя от меня спас. Я, считай, взяла на себя удар! Та-ак же как ты на меня перед Лизой.
От этой незатейливой наглости Ковалевой у меня просто не хватает слов. Она и правда верит в то, что говорит? Это все не шутки?
– И куда делась восторженная милая Юля, которая хочет со мной на курсы и просит знакомить с парнями? – сквозь зубы цежу я, вставая с кровати.
– Ну про парней я быстро поняла, что от тебя ждать нечего. Вообще-то репутация у тебя совсем другая. Ну знаешь, что ты такая крутая, богатая и всем, кто с тобой дружит, капец как везет. Я сначала обрадовалась, что мы подружились.
– Мы не под…
– Ну ладно, не подружились, не суть. Потом оказалось, что ни денег, ни популярности у тебя нет… Что с парнями ты еще бóльшая лохушка, чем я… ну и сама понимаешь. Мне нужно вертеться.
– Ты же вроде с парнями даже общаться не умеешь, сама говорила!
– Ой, чего я только не говорила, ну брось, нельзя всему верить! Я не была сильно востребована у парней, скрывать не буду, зато у меня харизма… мне хочется помогать. Ты же помогала. Не вижу ничего плохого. Мать всю жизнь говорила: главное – удачно… ну ты поняла.
– Нет. Не поняла.
– Ну вырастешь – поймешь.
– Я не понимаю… Есть ощущение, что совесть тебя ни за что особенно в жизни не мучает, ты зачем документы из института забрала?
– А что мне там ловить? Мастеру я не понравилась, значит, ни роли в дипломном спекте, ни рекомендаций не будет. А тут бабушка сжалилась, что меня гнобят, что отчисляют. Она с нами знаться не хотела, а тут к себе позвала. Конечно, я поехала, я че, дура, тут и город больше, и возможностей завались.
– Но тебя не отчисляли, ты сама ушла…
– Ой, ну она-то не знает. Спокойной ночи.
Она переворачивается на бок и больше не говорит ни слова.
– Ты обманщица! – восклицаю я.
– Неа… – Зевок. – Просто хорошая актриса, использующая весь свой арсенал.
И прежде чем я сорвусь и возьмусь за подушку, чтобы придушить эту «хорошую актрису», принимаю решение уйти из спальни.
Лучше диван в гостиной, чем эта комната.
Сегодня не день, а катастрофа, впрочем с тех пор, как в моей жизни появилась Юля, это буквально каждый день.
В гостиной уже тишина, камин погашен, свет выключен, а присмотревшись, замечаю, что на диване спит Герман. Занято.
Я уже готова уйти обратно наверх в поисках ночлега, когда слышу голоса из кухни и выбора буквально не остается.
– Да, все хорошо, уже спит.
– Еще раз объясни, что там со шрамом.
Папа? Я точно слышу папин голос.
– Вошла в стеклянную дверь головой вперед.
– Та-а-ак. Ее уволили? Она уже собрала чемодан? Когда встречать? Или я водителя отправлю.
– Не надо никого встречать. Ее не уволили. Она не виновата.
– А кто виноват? – Папа раздражен, повышает голос.
Обычно в этот момент я уже сама закипаю. Кир спокоен, судя по голосу.
Чтобы не топтаться на месте, сажусь на ступеньку и прижимаю лоб к перилам лестницы.
– Юлия Ковалева…
– Опять Ковалева?! Да сколько можно? Каждый раз одно и то же. Если б не она…
– Ну вы же сами Кире наговорили ерунды.
– Да… ить… знаю. – Представляю, как папа проводит ладонями по лицу, потом трет глаза. – Я ж… ну я понимаю, что она такая… вечно лезет куда не надо. Я ж… думал, она того, обидится просто и решит, что надо как-то, ну… взрослеть, что ли.
– Я напоминаю: она записывала вас к врачам, а потом к ним возила. Точно ей нужно взрослеть?
– Кирилл, не начинай. Если ты думаешь, что мы ее не ценили – ценили, конечно. А она из дома… – У меня щиплет глаза от такого тона папы, он скучает. Он совершенно точно скучает. – Ну куда ей из дома, а? Ну как она выживет? Она ни черта не умеет. Она наивная, ей что ни скажут – поверит.
– Это не так. Она просто ужасно добрая. И… не уверена в себе.
– Она-то не уверена? Вечно себе на уме, придумает невесть что и верит.
– Я не буду с этим спорить, но… я всегда говорил, что у вашей семьи проблемы с простыми разговорами. Вы ей-то все это почему не говорите?
– Так, умник!.. С детьми так не работает. Я поговорю, мы помиримся, а она решит, что уходить из дома – это нормально и останется у тебя насовсем. Я жду, когда она поймет, что ничего хорошего из этой затеи не получится!
– Чай. – Это тихий голос Вики. И она там?
– О-о, Викуля, здравствуй. – Голос отца теплеет.
– Здравствуйте, простите, что я тут влезла.
– Да что ты, ну не чужие же люди… Вот еще! Ну что ей там торчать с тобой, у тебя своя жизнь, а она… где она там?
– На лоджии.
– Детский сад!
– Мы ее переселим скоро, – терпеливо говорит Кир.
У меня замирает сердце, да так надолго, что начинает кружиться голова. Мы? Он и Вика?
Слезы высыхают, потому что они были полны трепета по папе. Теперь накатывают слезы злости.
– Квиточек за ноябрь кинь, как придет.
– Дядь Леш, я сам могу оплатить электроэнергию и отопление.
– Да я же понимаю, что можешь, но уважь старика, а?
– Она платит.
– А ты отложи то, что она платит. Потом спасибо скажет, как…
– Вы очень сильно недооцениваете Киру, и мне это не нравится. Вы понимаете, что она со всем справляется и заслуживает поддержки?
– Значит, тебе можно за волосы ее платить… сколько там… пятнадцать штук, уму непостижимо!
– Только не нужно возвращать.
– А я тебе премию выпишу!
– А я ее Вике выплачу, – смеется Кир.
– О, а мне как раз в тему будет, давайте сюда премию, куплю трекинговые ботинки.
Теперь они хохочут втроем.
Я больше не могу сидеть и слушать, поэтому нарушаю тишину, придя в движение, и речь Кира прерывается. Он делает звук на телефоне тише, я не слышу отца, пока иду к кухне через гостиную. Вика стоит, прислонившись бедром к столу, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с невероятным сочувствием. Буквально всем видом говорит, как ей жаль. Всегда мне было жаль других, ну никак не наоборот, и это неуютное ощущение. Может, потому меня и бросали подруги? Может, я вот такая же, как Вика, деятельная нозящая особа? Ну нет.
Нет.
Точно нет.
Хотя тогда выбор Кира оправдан… потому он нас прошлой ночью и перепутал.
От воспоминания тут же вспыхивает тело и… нужно это прекращать, я не железная.
Жуков быстро прощается с моим папой и отключается, не поднимая на меня глаз. А потом встает и идет к раковине. Я подслушала, и все это понимают.
– Не спится? – спрашивает Вика, нарушая молчание безопасным вопросом.
– Душно в комнате, – говорю я.
– Садись к нам. – Она кивает на стул по другую сторону стола. – Я уже тоже собираюсь спать, Галя ушла давно. Если не потороплюсь, она завернется в одеяло, как в кокон, и мне не достанется ни одного уголка.
– Кажется, в зимнем саду были пледы, – говорит Кир.
– Ты спишь… – начинаю я.
– С Галей наверху.
– А…
Я не решаюсь спросить вслух, почему она не спит с Киром. Хотя, быть может, они не на той стадии отношений?
Облизываю пересохшие губы и смотрю на Жукова, склонившегося над вмонтированной в кухонный остров раковиной, где он увлеченно моет шампуры.
– В доме куча спальных мест, но критически мало нормальных. Летом мы вообще ставим палатки во дворе. Хочешь чаю? – спрашивает Вика, подвигая ко мне все тот же чайник с ромашкой.
– Нет, спасибо.
– Как голова?
– Да… неплохо.
– Ой, меня всегда лечит природа. Кирюша, помнишь, я проткнула ногу гвоздем в походе? – восклицает она.
– Это было незабываемо, – смеется он, но так скованно, как будто мы играем плохо отрепетированную сценку. – И все равно дошла до конца, никому ничего не сказала и, только вернувшись, поехала в больницу. Сама. На трамвае. – Все это он говорит, не глядя на меня.
– Да. Ты героиня, – отвечаю ей.
Вика отмахивается, с улыбкой смотрит за окно на падающие снежинки и прощается с нами. Прежде чем уйти, она стоит какое-то время перед французским окном.
– Боже, не могу поверить, что такая красота существует. Честно. У меня сердце от таких видов замирает. Я однажды расплакалась из-за заката на Курильских островах, это так глупо. – Мы с Киром переглядываемся при упоминании островов и тут же отводим друг от друга взгляды. – Меня не могли успокоить четверть часа, не меньше. Такие моменты, – тяжкий вздох, – навсегда в сердце. Ради них можно жить, да? Ну я занудствую. Пойду.
Она целует Кира в щеку, долго его обнимает, раскачиваясь из стороны в сторону, потом гладит по голове меня и уходит, оставив за собой шлейф приятного лимонно-цветочного аромата. Да уж, сегодня я согласна спать в комнате с Викой, а не с Юлей, это точно.
Мы с Жуковым молчим достаточно долго, чтобы стало неловко. Кир хотя бы чем-то занят, вытирает стол, раковину, составляет посуду в шкаф. Я же просто сижу и думаю о своей бездуховности, потому что ни виды снежинок, ни виды сосен меня не наполняют светом и желанием разрыдаться от счастья.
Вика хорошо подходит Киру. И наверное, мне стоит быть с ней милее? Может, даже подружиться, она же добрая и готова к общению. И ей даже ничего от меня не нужно. Почему я не в состоянии это сделать? Меня будто от нее отталкивает невидимый магнит, и, какой бы хорошей она ни казалась всем, я ощущаю только сопротивление всем существом, будто передо мной страшный враг. При этом полностью осознавая, что она в сущности не плохая. Просто бесяче идеальная, если угодно.
Когда Кир отодвигает стул и садится напротив, сердце проваливается в пятки.
– Ты обещал держаться подальше.
– Нам жить вместе.
– Могу исправить.
И мы оба наваливаемся локтями на стол, глядя друг другу в глаза.
Мы высоковольтный провод, который разорвало на две части, и обрывки теперь взрываются снопами искр при каждом соприкосновении. Вот что я чувствую. И у меня уже болит израненная кожа. Я замучилась ощущать мурашки, разряды тока и прочие сопутствующие романтическим волнениям вещи. Почему нельзя сбросить этот балласт и жить дальше? Приехала пожить у друга… да уж. Просчиталась, но где?
– Слышала?
– Каждое слово. И давно вы созваниваетесь?
– С первого дня твоего приезда.
– Не знала, что папа любитель видеосвязи.
– Мы так общались всегда по работе. Совещания… так удобнее, привыкли.
– Он знает Вику.
– Она работает в «Жуке». Конечно, он ее знает.
– Он… не верит в меня. Но, впрочем, это не но-овость. – Я растягиваю слова, как будто напеваю песенку.
– Ты…
– Я не расстроена, – перебиваю его. – Понимаешь… я никогда не ждала, что из меня что-то получится. Моя задача была оставаться умницей. Красивой, полезной. Помогать маме и папе. С мамой в любой момент по магазинам, с папой на футбол. Заказать доставку, найти помощницу по дому, организовать уборку на даче после зимы. Отвезти маму к врачу, когда у водителя выходной. Мне нравится, что я… вроде как адаптировалась к другой жизни. А папа поймет, просто не сразу. Не хочу домой. – Шепот становится влажным, вероятно из-за того, что у меня все-таки слезы на глазах. – Моей единственной работой было оставаться с ними и радовать глаз, а я вроде как могу жить по-другому. Я не хочу домой… Не отвози меня туда, а? По крайней мере, пока мы с папой не помиримся. Я… не хочу возвращаться вот так, когда он со мной даже не разговаривает, а я бестолочь, у которой ни работы, ни образования.
– Эй!
Он протягивает руки и обхватывает мои предплечья. Потом отпускает и прикасается большими пальцами к моим скулам, поглаживая и убирая слезинки.
– Не отвезу. Но вам стоит помириться.
– Когда-нибудь. Когда мне будет что им рассказать о себе хорошего. Ну там… может, лет через пять, когда я буду успешной, с хорошо оплачиваемой работой и личным маленьким «бомбардье»…[56]
– Оптимистичная, реалистичная цель. А просто быть Кирой недостаточно? Не заслуживая ничью любовь и не выполняя ничьих просьб?
– Боюсь, что рановато, – смеюсь я. – Вика ко мне так добра, а я такая… чем я это заслужила? – Смотрю на свои руки, неровно остриженные ногти и испытываю тоску. – Я теперь даже не красивая… Раньше хоть что-то было.
– Ты идиотка, – вдруг очень жарко шепчет Кир и сжимает мои руки. – Во-первых, ты красивая. Даже лучше, чем прежде. – Я улыбаюсь этой откровенной лести и картинно закатываю глаза. – Правда. Мне очень нравятся твои волосы. Очень. Они не изменились. Без макияжа ты ничуть не хуже, чем с ним.
– М-м-м… – скептически мычу я.
– И ты очень-очень добрая. Шокирующе.
– И глупая. И наивная. И ни на что не годная.
– Ты не понимаешь… какое сокровище мне досталось… в соседки, – очень медленно говорит Жуков, и от каждого его слова сладко сжимается сердце.
– Какая она… твоя соседка?
– Сострадательная. И у нее очень острый ум, она интересуется всем и, если бы могла уместить в голову все идиотские факты в мире, уже сделала бы это. – Я смеюсь, а картинка перед глазами расплывается от слез. – Она остроумная, особенно когда никем не притворяется и не стесняется. И упрямая… о, сколько раз я ее просил не есть печенье на моем диване… ты бы знала. И этот диван… у них особые отношения. Вот как бы он ни стоял, она всегда на него натыкается, а знаешь, что она потом делает?
– Что?
Я вынимаю руку из руки Кира и тянусь, чтобы стереть со своей щеки слезинку, но Кир делает это первым.
– Она падает на этот диван. Берет телефон и залипает в него минут на десять. Как бы ставит мир на паузу.
– Она какая-то лентяйка…
– О нет, кто угодно, но не лентяйка. Она все время чем-то занята. Иногда мне кажется, что она просто сидит, потом я вижу, как она хмурится, как будто сейчас закричит на кого-то, и… оказывается, у нее в ушах наушники, а в наушниках аудиокнига, и она вот-вот начнет возмущаться. И она жаждет учиться. – Он почти переходит на шепот. – Это то, чего недостает мне. Ее не смущают неудачи. Не вышло приготовить борщ? Попробую снова. Опять не разобрала машинку? Постираю все еще раз. Она однажды четыре дня подряд запускала стирку с одним и тем же постельным бельем.
– Что же тут хорошего?..
– Она не сдается. И она меня смешит. И… плохое слово, но… умиляет.
– Как маленькие дети?
– Нет. Как…
– Котенок.
– Уже ближе. Ладно. Не скажу как. Как-то.
– Она похожа на тебя?
Он поджимает губы, потом медленно качает головой:
– Нет. Но, мне кажется, у нас есть потенциал.
– Что это значит?
– Мне кажется, однажды я притащу ее в самое лютое место на свете… куда-то…
– На Южный полюс?
– Например. И я знаю, что ей понравится. А еще рано или поздно она поспит в палатке и признает, что это круто. А я однажды признаюсь ей, что мне очень нравятся все эти ее документалки, но я просто за ней не успеваю. Я гораздо медлительнее. Но я готов сидеть рядом, пока она их смотрит. И слушать интересные факты. И заставлять ее ложиться спать, если она засидится допоздна.
– Вы неплохо держитесь… с твоей соседкой.
– Тебе пора спать. Голова заболит, – говорит он, не сводя с меня глаз.
Потом встает, выключает свет, и все, что мне остается, – это уличный фонарь за французским окном. Его синеватое сияние слабо чем помогает, но мне и делать нечего. Разве что могу уткнуться в телефон и что-нибудь посмотреть или почитать. Я не пойду к Юле.
Кир тормозит на первой ступеньке лестницы, я за ним наблюдаю едва ли не с замершим сердцем. Он переводит взгляд на Германа, лежащего поперек дивана, потом возвращается ко мне и останавливается в дверях кухни.
– Не идешь?..
– Там Юля. Не хочу, – тихо говорю я.
– Пошли. – Он протягивает мне руку.
– Я не пойду к ней.
– Не к ней.
Он говорит сразу утвердительно, без каких-либо вопросов, потому что знает, что я пойду, и у меня не возникает желания отказаться. Это просто наша натура – следовать друг за другом. Зачем спрашивать, уточнять и кокетничать? Нам никогда это не было нужно. Так что изменилось теперь? И все-таки я смотрю на его руку как на ядовитую кобру.
Тут же вспоминаю несостоявшийся поцелуй со Львом и то, что меня сбивали с толку просто воспоминания о Жукове. Это жестоко с его стороны: занимать так много места в моей голове.
– В чем дело? – Он садится на корточки перед моим стулом, теперь наши лица почти на одном уровне.
– Ничего. Пошли, – сипло отвечаю я.
– Пошли.
– Но ты обещал держаться от меня подальше…
– …сегодня. – Он кивает на духовку, дисплей которой сообщает, что уже давно за полночь. – Уже не сегодня, уже завтра.
– Ты плохо на меня влияешь.
– Ты на меня тоже.
– Ты прогнал меня после пустякового поцелуя в щеку.
– Только ли после него? – Раскаленная игла проходит сквозь мое тело от макушки до пяток. – А ты меня прогнала после пустякового поцелуя в лоб.
– Он не был пустяковым. – Я качаю головой.
Кир усмехается, будто понимает что-то, чего не понимаю я.
– Что у тебя со Львом? – тихо и вкрадчиво спрашивает он.
Мне кажется, это звучит по-новому, с интересом и капелькой отчаяния, которого я совсем не жду, но как же от этих слов все внутри переворачивается. Это просто катастрофа.
– Ну…
– Просто скажи, что это серьезно. – Он хмурится. Почему он хмурится, будто расстроен?
– Я… не…
– Скажи честно, чтобы я не…
– Не?..
– Не переживал.
– О чем ты можешь переживать? – восклицаю я, потому что он не говорит ничего определенного, а я ни черта не понимаю.
– Лев и Вика бывшие, и…
Последние пару минут я строила внутри себя из карт «Уно» шаткий домик, и вот он рассыпался. И мне так горько, что на глазах появляются еле заметные слезы, которые удается сдержать.
– Вика… ну конечно.
Он убеждается, что двое бывших достаточно сильно друг друга забыли, чтобы начать встречаться с другими?
Вот почему Лев ничего не знал о влюбленности Кира. Вот почему он был так задумчив. И я не хочу думать о том, что если бы не Лев, то Кир и Вика заняли бы одну комнату. И если Лев будет занят отношениями, ничего не будет мешать.
– Только сначала ты мне ответь на вопрос…[57] Мы с тобой друзья?
– Что?[58]
– Просто ответь.
– Конечно. Ты мой самый близкий друг.
– Да. У нас со Львом все хорошо, – улыбаюсь я, как бы невзначай проводя руками по лицу, стараясь не показывать, что вытираю слезы.
Друзья. Мы друзья. Друзья. Самые близкие.
И я не могу его потерять. Не после всех этих слов, потому что я ни за что, никогда не хотела бы считать Кира своим «бывшим» и знать, что больше никто обо мне так не думает.
– Мы… все было бы лучше, если бы ты не помешал, ну там, в коридоре. Ты сказал, я никогда не заходила дальше. Ну так вот, я почти… была готова. Знал, что я мечтаю о первом крышесносном поцелуе? Чтобы все как в романах. Для меня это очень важно, это не может быть ерундой, мне уже не пятнадцать. Раз уж я так непозволительно долго тянула, нужно рассчитывать на нечто особенное. Я буквально уверена, что это изменит мою жизнь. Так что… будет новый день и новые возможности, и я наконец-то… исполню мечту, – и освобожусь от тебя.
– Не придавай много значения, – тихо говорит Кир. – Есть вещи и поинтереснее.
Я вспыхиваю:
– Ну. Не все сразу, но да. Долго я ждать не хочу.
– Я заметил. Ладно, пошли. У меня большой диван в зимнем саду.
– Там не холодно?
– Свежо, но у меня спальник с подогревом, раскрою его как одеяло.
– А… где будешь спать ты?
– Что-нибудь придумаем. В любом случае я обещал тебе кровать, но вышло все иначе, так что обязан поделиться хотя бы диваном.
Когда мы поднимаемся в зимний сад, Кир следит за тем, как я ложусь под одеяло, накрывает меня сверху спальником, а сам садится на край дивана.
И молчит.
В помещении слишком много стекла и света, так что я отчетливо вижу его лицо, хмуро сдвинутые брови и то, как медленно он дышит.
Я жду. И мне кажется, если Кир ляжет рядом, то я ему скажу слишком много. Я не смогу с собой справиться, напряжение так велико, что уже давно выше моих сил.
– Кир…
– Спокойной ночи.
Он встает и уходит, а я не успеваю спросить куда. Я впервые в жизни наступаю на свой эгоизм и прошу не высовываться, хоть немножко, потому что я всегда получала то, чего хочу. И мне кажется, у меня слишком много шансов сделать это снова. Но Киру нравится Вика. Вика хорошая. Куда лучше меня ему подходит, а я слишком его люблю, чтобы все испортить.
55. Уже давно.
56. Я все прекрасно заметил. Ты прошла мимо четыре раза, один раз за чаем, один раз за вафлей. На тебе домашние красные штаны в клетку и белая майка на очень тонких бретелях. Оба раза, проходя мимо, ты касалась бедром моего колена. Обратно ты шла с другой стороны стола, и я мог тебя видеть издалека. Ты убрала волосы наверх, они постоянно вываливаются, и ты подкалываешь их крабиками, так что теперь на голове полный бардак. Зато мне видны твои родинки на шее и одна у пупка, но только когда ты встаешь и до того момента, пока не поправляешь топ. А еще ты явно не взяла с собой носки и постоянно поджимаешь ноги – они, очевидно, замерзли. Я бы помог, но ты просила не приближаться, а мы и без того были достаточно близки, пока играли в «Уно». И я обожаю играть с тобой в «Уно». Просто для справки. Однажды мы поженимся и будем делать это каждый день. И ты будешь рыдать как девчонка, потому что больше я не проиграю и все желания будут мои.
57. Да, я отвечу на буквально любой твой вопрос!
58. Ну разумеется. Если она хочет быть со мной, то я отвечаю, что мы НЕ друзья, и это значит, что я не хочу с ней дружить. А если отвечаю, что мы друзья, то она решает, что мы не сможем встречаться. А в случае, если она все-таки рассчитывает на отношения со Львом, все наоборот. Понял. Понял. Это минное поле. И я очень плохой сапер.