Глава 28. Обманщик и врунишка
В главной роли Кира Васильева
Жуков: Через пять минут встречаемся в ванной.
Я ставлю таймер.
Не потому, что я сверхпунктуальна, а потому, что это помогает меньше нервничать. Слежу за тем, как секунды исчезают одна за другой, и, когда на экране загорается 00:00 и звенит сигнал, срываюсь с места.
Медленно открываю дверь, крадусь к ванной так тихо, на цыпочках, что сама себе поражаюсь. Проскальзываю в приоткрытую дверь и тихо, аккуратно закрываю ее за собой, прижавшись к полотну лбом.
Жуков тут, я точно знаю. Чувствую его спиной, мне даже не нужно оборачиваться.
Свет выключен. Нас тут нет.
Достаю телефон и быстро печатаю:
Кира: Как ты пробрался?
Жуков: Телепортировался
Кира: Уверен, что они не слышали?
Жуков: Я ни в чем не могу быть уверен. Сегодня просто день открытий. Вообще-то я час назад узнал, что мне моя девушка изменяет.
Он смеется, я бросаю куда-то в темноту хмурый взгляд, подсвечивая лицо фонариком. В руке жужжит телефон.
Жуков: Пожалеешь меня? Мне так грустно.
Снова смотрю на Кира – он улыбается, глядя на меня исподлобья. Прижимает кулак к губам, а потом, будто чтобы не рассмеяться, закусывает костяшку пальца. Я закипаю негодованием. И он сейчас настолько хорош, что мне уже плохо.
Кира: Чем все закончилось?
Жуков: Вика сказала что-то типа: мы еще не все решили.
Жуков: Я ушел от разговора, так что ничего до сих пор не ясно.
Вика: Мы не поняли. А давно вы встречаетесь???
Я смотрю на Кира и протягиваю ему свой телефон, чтобы показать сообщение. Он начинает смеяться и что-то пишет ей в ответ с моего номера. Я пытаюсь отобрать телефон, но Кир выше. Он перехватывает меня за талию, притянув к себе, потом, когда это не помогает, прижимает мою голову к своей груди, и я испускаю что-то вроде всхлипа-стона, сделав глубокий вдох. Его грудь вибрирует от еле слышного смеха, а еще я чувствую, как колотится его сердце, и могу поклясться, что Жукову стоит сделать ЭКГ, слишком уж быстрый ритм.
– Верни, – еле слышно шепчу я.
Он перехватывает меня удобнее, так что я теперь стою, уткнувшись в его шею. Мы замираем. И оба глубоко, тяжело дышим.
– Могу я тебя поцеловать? – спокойно, очень тихо, но отчетливо спрашивает Кир. – Кажется, я думал об этом столько часов, что это из фантазии превратилось в навязчивую идею.
Я делаю глубокий резкий вдох, отстраняюсь, а Кир этим пользуется, впившись в мои губы, оторвать от него я их уже просто не могу. Мы так и стоим не шевелясь, просто соприкасаясь губами и переживая этот момент. Я жду, когда утихнет жжение в груди, набираю полную грудь воздуха и позволяю себе едва уловимое движение губ. Жуков отвечает на него так активно, что у меня подкашиваются ноги. Я хочу быть ближе. И когда он приподнимает меня над полом, даже не задумываюсь о том, чтобы отказать себе в удовольствии обхватить его ногами и прижаться максимально крепко.
Настолько, что чувствую… ну нет, теперь мне будет сложно от него оторваться… он возбужден. Он меня хочет. Я его хочу. А он меня предупреждал, что так и будет.
– Не могла бы ты объяснить, – говорит он, не отрывая от меня губ, – как целуются друзья? Чтобы я знал, что можно, а что нет. Научи?
Он прижимается сильнее, отчего мы оба глухо стонем – он в мои волосы, я в сгиб его шеи.
Мне до боли горячо, и новый всхлип неизбежно приводит к новому поцелую.
Язык Кира касается моего. Я не умею быть тихой и не буду пытаться. Его пальцы оказываются под толстовкой и пускают по моей коже мурашки мягкими прикосновениями. Я буду всхлипывать всякий раз, это клинический случай. Одна рука между моих лопаток, вторая опускается, чтобы подхватить меня.
– До сих пор ходишь в моей толстовке, своей одежды нет? – Он кусает меня за подбородок, шикнув, чтобы я была тише.
– Слабость… к твоим вещам. – Кир усаживает меня на столешницу, я выворачиваюсь и лезу к нему в задний карман, чтобы достать свой телефон.
Мне нужно отвлечься, перевести дух, я уже плохо контролирую себя и вот-вот стану слишком шумной.
Кира: Почему ты просто ко мне в комнату не пришел?
Жуков: Не по-дружески как-то.
Кира: КИР!
Жуков: ЧТО?
Жуков: Приглашаешь?))
Кира: Да хватит издеваться и пошли уже.
Я захожу в чат с Викой и в ужасе округляю глаза.
Вика: Мы не поняли. А давно вы встречаетесь???
Кира: Нет, мы лучшие друзья. Прямо как вы.
Кир пожимает плечами и усмехается, мол, а что не так?
– Ты все усложняешь.
– Иди уже в комнату.
– Ты… придешь?
– А надо?
– Пожалуйста…
– Зачем? Скажи, и приду.
Я качаю головой. Делаю вдох, выдох и с болью отрываю себя от Кира, чтобы спрыгнуть со столешницы и сделать шаг к двери.
В животе плещется раскаленной лавой чувство острой необходимости быть к Жукову ближе. Катастрофа. А я по ним специалист.
Идеальным завершением было бы открыть дверь и обнаружить там папу, но Вселенная меня щадит, и я благополучно добираюсь до спальни. Ложусь на кровать и морально готовлюсь страдать до утра. Сейчас Кир вернется обратно на балкон… и идти потом ко мне будет уже странно, верно?
Кира: Иди сюда.
Жуков: Зачем?
Кира: Срочно!!!
Жуков: Зачем?
Кира: КИР!
Жуков: ЧТО?
Кира: Пожалуйста.
Ручка двери опускается, я дергаюсь, сажусь в кровати, приготовившись, будто мне нужно сражаться, а не ждать гостей.
Дверь приоткрывается.
Черная тень проскальзывает в спальню.
Дверь закрывается.
Тень прижимается спиной к стене и ждет.
Кира: Подойдешь?
Жуков: Зачем?
Кира: Кир…
Жуков: Что?
Я закатываю глаза и встаю с кровати сама, делаю к нему несколько шагов и останавливаюсь близко, почти вплотную.
– Ну что ты со мной играешь?..
– Я? У тебя вообще-то парень есть, – шепчет он, поднимает руку и… убирает волосы мне за ухо, гладит скулу кончиками пальцев, наблюдая за собственными движениями, будто это что-то увлекательное, происходящее с кем-то другим, не с нами.
– Кир…
– Мне тоже не нравятся эти игры. Зачем ты меня позвала?
– Потому что если бы ты ушел на лоджию, то больше бы не вернулся…
– Ты собралась уехать?
– Что?
– Собралась вернуться домой?
– А…
– Чего ты хочешь? – Он делает на меня шаг, взяв за руки и подняв их над моей головой, переплетя наши пальцы. Прижимается к моему лбу своим и заставляет отступить. И еще на шаг. И еще.
– Мы прощаемся?
– Я не…
– Ты поэтому меня позвала? Мне нужно понимать, на что рассчитывать.
– Кир, я…
– Кира. – Его рука ложится на мою шею, он отстраняется. – Что ты задумала? Уезжаешь или нет?
– Что мне ответить, чтобы ты меня поцеловал?
– Просто попросить.
– Даже если уеду?
– Что мне сделать… – Он замолкает. – А если я… – замолкает снова. – Но мы же…
Он сейчас будет говорить ужасные правдивые вещи, а я совсем не хочу их слышать. И мне нужно, чтобы он меня поцеловал, больше, чем что-либо еще в данную секунду, так что я делаю рискованный шаг и, приподнявшись на цыпочки, прижимаюсь к его губам.
Стон Кира вызывает у меня привычные мурашки. Мы не разжимаем губ, отступая друг от друга на шаг. Это ужасно. Это восхитительно.
Обе руки Кира касаются моего лица, кончики его пальцев обрисовывают линию челюсти, скулы, зарываются в мои волосы. Я цепляюсь за его шею и воротник футболки, будто это может что-то решить. Раз – и мы просто останемся тут, в безопасности, друг в друге. Навсегда. Если только не будем разжимать руки.
Он делает еще один шаг назад – я за ним. И еще, еще, пока он не упирается спиной в стену. И теперь уже я, взяв Кира за руки, поднимаю их над его головой, прижав к твердой поверхности. Это не так-то просто при нашей разнице в росте, но я стараюсь быть уверенной.
– Что ты делаешь?
– Я…
– Ты мне так и не ответила, – хрипло шепчет он. – Кира… – Он выворачивается, но я успеваю прижаться к его губам. – Ты хочешь меня отвлечь. Да когда вы, Васильевы, научитесь говорить откровенно…
Я замираю. Кир больше не шепчет. Он говорит вслух.
– Тише, они же услышат.
– Кто?
– Папы.
– И что?
– И…
– Ты и так решила сбежать. Там же матрас с тысячами пружин, комфорт, и смотри, папу больше не нужно возить на такси, и-и-и… тебе как хорошей дочери будет причитаться зарплата. Да ладно тебе, я же вижу, что ты уже поплыла. Знаешь, что он сделал? Сначала извинился, а потом обругал твою нынешнюю жизнь – и вот ты уже готова на все.
– С чего ты взял…
– Иначе ты бы не устроила весь этот бардак, Кира. Ты рада, что он тебя простил, я понимаю. Ты не хочешь это разрушить прямо сейчас – тоже понимаю. Но я тебе что плохого сделал? Меня ты за что наказываешь?
– Тиш, пожалуйста.
– А я ничего не боюсь, смотри!
Я в ужасе, сердце колотится так, что закладывает уши. На секунду кажется, что я сейчас потеряю сознание, но страх, что я не узнаю, что случится дальше, сильнее желания отключиться.
– Зачем ты это делаешь? Кир, все же было так хорошо.
– Что хорошего? Целоваться по углам? Врать, что мы встречаемся с другими? Отпустить тебя. Ты права, очень хорошо.
Он.
Открывает.
Дверь.
– Ну же, Кира, я в это не играю. Мне вообще стыдиться нечего. Эй! У меня важная информация!
Он кричит.
– Мамочки. – Я закрываю лицо руками, а потом прыгаю на Кира, чтобы заткнуть ему рот. – Молчи! Молчи! Молчи!
– Что такое? – В его глазах азарт. – Ты же не врушка, ну, подруга, ты чего? Ты честная. Ты добрая. Ты смелая… когда дело касается других. Ты не хочешь расстроить папу, а меня можно – понимаю. Но я не такой добрый, как ты.
Он идет, волоча меня по полу.
– Итак! Информация! – Он смотрит мне в глаза. – Надеюсь, всем слышно? Я! Люблю! КИРУ! ВАСИЛЬЕВУ!
Я взвизгиваю, отскакиваю от него и упираюсь спиной в стену коридора.
– Я! КИРИЛЛ! ЖУКОВ! НЕ! ПО! ДРУЖЕСКИ! ЛЮБЛЮ! КИРУ! МАТЬ ЕЕ! ВАСИЛЬЕВУ!
– Кирилл, Кирилл… какой кошмар… – Мне нужно что-то сделать. Как-то остановить.
– НЕ ВИКУ! НЕ ЮЛЮ! НЕ ГАЛЮ! – продолжает орать он, борясь с моими руками, пока я пытаюсь заткнуть ему рот. Вместо того чтобы подчиниться, он целует, а потом кусает мою ладонь.
– Папа… папа, все хорошо! Мы типа… ну… так вышло, – кричу я, отталкиваясь от Кира, и бегу в гостиную. – Просто он… – Стоп. Что он только что сказал?
– Ты… меня… что?
Я торможу, не дойдя до цели, и в ужасе смотрю на Кира. Мне плевать, кто там нас слышит, это резко становится неважным.
– Я тебя люблю.
Мир замирает. Я не понимаю, почему так… тихо. Почему не гремят оркестры, не разрываются салюты. Почему отцы не достают ружья и не кричат, что мы их предали. Ничего. Тишина. И я купаюсь в ней, как в розовом эфире.
Он меня любит.
Он меня любит.
Я молчу.
– Я. Люблю. Тебя. Давно. По-настоящему. Не как друг.
– Кир… Ты серьезно?..
– Так трудно поверить?
– М-мр… – неопределенно мычу я, еле сдерживаясь от того, чтобы не заплакать. За один шаг оказываюсь вплотную к Киру, а он тут же подхватывает меня на руки. Подхватывает и так крепко целует, что у меня не хватает сил удержаться от стона. Да к черту, уже все всё слышали.
Все… всё.
– Теперь меня точно заберут, да, пап? – сипло выдыхаю я.
Кир ни о чем не переживает, но улыбается, наблюдая за мной. Какого черта?
– Пап? Ты что-нибудь скажешь? – Я оборачиваюсь, ничего не вижу в темноте. Может, они вообще оба спят в берушах? Мы сейчас просто тихонько прокрадемся в комнату и будем сидеть тихо до утра. И никто ничего не заметит! Если бы папа проснулся, он бы уже орал во все горло, верно?
Я нашариваю выключатель света и щелкаю им.
Я ожидаю увидеть наших шокированных отцов, прикрывающих глаза от слепящего света. Злых. Недовольных. Вынимающих беруши из ушей. Готовых к дуэли за мою честь, но в гостиной пусто.
Нет матраса, нет постельного белья на диване. Ничего.
– Что… происходит?
– Они попробовали устроиться тут, но сказали, что это издевательство, и уехали в гостиницу. Их Вика и Лев подвезли. Завтра вернутся за машиной – и домой, – просто говорит Кир, будто это совершенно очевидно и ничто этому не противоречит. – Вообще-то мне кажется, они и не собирались тут ночевать. Просто ломали комедию, чтобы нас побесить, и я не совсем понимаю, что происходит, но лишние вопросы – это прежде всего лишние ответы, так что буду молча ждать, когда они сами выскажутся.
– Ты… ты подшутил надо мной? – Я с ужасом перевожу взгляд на Кира. Я была уверена, что все это слышали папы, что все кончено. – Ты меня убедил…
– Ты сама себя убедила, я и слова не сказал, просто ты меня, как всегда, ни о чем не спросила…
Я стараюсь пихнуть Кира, но он уворачивается и закидывает меня на плечо.
– Серьезно? Тебе смешно? Да я чуть не умерла от страха! Это все был спектакль, да? Ты просто хотел, чтобы я понервничала?
Он тащит меня в спальню и опрокидывает спиной на кровать. Нависает сверху, уперев руки в матрас по обе стороны от моей головы, и долго, внимательно изучает, пока я пытаюсь выбраться. Он зажимает меня коленями, фиксирует ими руки, и все, что я могу, – извиваться.
– Зачем было говорить все это, если…
– Ты правда не веришь, что я могу тебя любить? Ты идиотка?
– Сомнительное признание, – начинаю шипеть я, приподнимаюсь, чтобы вылезти, но Кир подается навстречу и целует меня. Его язык касается моего, он настолько настойчив, что я даже не успеваю понять, зачем отвечаю. Кажется, только что я собиралась бороться, а не впиваться в его губы снова и снова.
– Ау. Я серьезно, – хрипло отвечает Кир, прижимаясь к моему лбу своим и с улыбкой за мной наблюдая. Да уж, я такая забавная.
– Но… ты же хотел, чтобы я уехала… все это время. Все два месяца.
Он качает головой и стягивает с меня свою толстовку – мне тут же становится холодно, кожа под тонкой майкой покрывается мурашками. Кир окидывает меня взглядом и ухмыляется, глядя на соски, проступающие сквозь тонкую ткань.
Мне не стоит начинать возмущаться, что это от холода, верно?
– Я никогда этого не хотел. Ты вбила себе в голову полную ерунду и поверила в нее, вместо того чтобы спросить. – Он принимается покрывать поцелуями мою грудь прямо через майку.
Я не успеваю подстроиться. Как мы до этого докатились? Почему Жукову весело?
– Ты сказал, что мне пора освобождать лоджию…
– Потому что спать там зимой неудобно. – Он переключается на шею, и я вот-вот потеряю дар речи, нужно задать как можно больше вопросов, пока есть такая возможность. – Я всего лишь собирался поставить твой диван в квартиру.
– А-а-а… – тяну я, и это превращается в стон. Кир стягивает с меня легинсы, будто между нами подобное в порядке вещей, но я все еще шокирована этой информацией и понятия не имею, что с ней делать.
– Мне хочется залезть в твою голову и расставить там все по местам, веришь? – Он начинает говорить медленнее. Задирает мою майку, целует живот, родинку у пупка. Я выдыхаю, Кир переключается на ребра. На чувствительную кожу сбоку груди. – Все, что ты там раскидала… – Где опять я что-то раскидала? – Это настоящий хаос и пустые полки, понимаешь? – А-а, мы про мою голову. Не про полки в ванной.
Он спускается ниже.
Майка все еще на мне, но скомкана где-то в районе шеи, и мне уже проще ее снять, но Жуков не дает. И сам не снимает. Он продолжает покрывать мое тело поцелуями, пока я извиваюсь под ним.
– Что ты… – начинаю я, когда он стягивает с меня трусики и мило улыбается, будто ничего особенного все еще не происходит.
– Что такое? – Он, самоуверенный, самодовольный, нависает надо мной – полностью обнаженной. Это необъяснимо горячо. Это заводит. У меня сводит мышцы на внутренней стороне бедер – спасибо, что я теперь знаю, зачем они нужны, – и я чувствую, насколько же между ними влажно, а ведь Кир еще ничего не делал. И как я собралась отказываться от этого?
– Ну и зачем тебе тогда эти проблемы? М? Вот такая я… глупая и трусливая. Убегающая от проблем. Ничего не поделать[110]. – Пожалуйста… пожалуйста… Прежде чем влюбиться, Кирилл, пойми ты, что получаешь. Я же все ис-пор-чу, и мне будет потом больнее, чем тебе.
– Ну я, пожалуй, все еще надеюсь, что рано или поздно ты будешь мне верить и перестанешь бояться говорить все, что думаешь. – Он ложится на меня, перенося вес на локти.
– А если нет? Ты устанешь, тебе надоест, и мне будет больно. Сколько человек в моей жизни обещали вечную дружбу, брали что хотели и исчезали?
– Но при чем тут я?
– Разве… если это происходило систематически, дело не во мне? Не могут же все на моем пути быть мерзавцами? Это со мной что-то не так. Мы прожили вместе два месяца… и разве все было идеально? Нет. Вовсе нет. Мы постоянно создавали друг другу проблемы. Я не знаю, что дальше, но я не хочу, чтобы становилось хуже. Не хочу потерять тебя… Я знаю… что ты редко повторяешь дважды. – Я набираю в грудь воздух и выдыхаю. – И что ты не станешь бегать за мной – тоже знаю. Не мучай себя мной…
Он снова прижимается ко мне лбом, смотрит в глаза с такой иронией во взгляде, будто я выдумываю лютую чушь. Как минимум.
– Оно того не стоит. – Из глаз катятся по вискам слезы, путаясь в волосах. Из-за них становится холодно и мерзко. – Я все испорчу, Кир… И ты меня разлюбишь. Меня может терпеть только твой диван. – Я не смеюсь. – Я бы на его месте уже давно сама передвинулась в сторону.
– А это не помогает. Я в первую же неделю его сдвинул, но ты все равно спотыкалась, – кивает он. – Он без тебя жить не может.
– Кир… – Я бью ногами, между которых лежит Кир, по матрасу и, запрокинув голову, испускаю полный отчаяния стон. – Ты не понимаешь… Ты заслуживаешь большего!
– Это ты не понимаешь. Я хочу тебя. Иди к черту, Васильева.
Он целует меня так, что я запрокидываю голову и не могу сделать вдох – даже кожа на шее болит от натяжения. Заводит руки мне за голову, чтобы снять через них майку, и пару секунд раздумывает, прежде чем стянуть ее с моих рук. Как будто был готов связать, чтобы не мешалась. О, я его прекрасно понимаю, потому что мне нужно держать себя в руках, а руки в безопасном отдалении от возможности сбежать.
Я слишком беззащитна.
И слишком близка к тому, чтобы все испортить. Я же специалист в этом.
Кир снимает футболку, она отправляется на пол к толстовке. Он вопросительно смотрит мне в глаза.
Ждет разрешения?
Я уже голая, лежу перед ним, он между моих ног, и это особенно неловко, я буквально максимально открыта – издевательство.
– Чего ты хочешь?.. – жалобно спрашиваю я.
– Ты скажи. Я хочу, чтобы не ты делала то, о чем попросят. Я хочу, чтобы ты… просила. А я делал. Как вчера. Может, это тебя чему-то научит?
– Н-но… я же ничего не умею…
– Прояви фантазию.
– Ты стал злее…
– Я зол.
– Почему?
– Потому что я могу тебя потерять. Без очевидной причины. А я этого не хочу. Я тебя только обрел, Кира.
Я краснею. И пытаюсь свести бедра, но руки Кира на них ложатся, он продвигается дальше, ближе ко мне, приходится согнуть ноги. Разгоряченную кожу охлаждает холодная ткань его джинсов. Кир небрежно опускает руку на мое колено и утыкается в него лбом, глядя на меня в ожидании инструкций.
Я сглатываю. Потому что нервничаю. Потому что боюсь, что это все мне слишком нравится. И он был прав, мы оказались в одной постели – какая трагедия. Мы больше не друзья, я его уже потеряла.
– Разденься… пожалуйста, – сипло говорю я.
Кир кивает. И медленно стягивает джинсы, продолжая при этом меня разглядывать. Мне кажется, он даже моргает реже, чем обычно, как будто я могу исчезнуть за один миг.
У меня сжимается сердце на каждый второй удар, кожа болит – мне в ней тесно, она нуждается в прикосновениях. Кир целует мои колени. Наклонившись ко мне, щекоча внутреннюю сторону бедер щетиной, придвигается ближе. Одна его рука ложится на мой живот, вторая скользит по боку – так медленно, что я не могу найти себе место от щекотки и безумного волнения, которое вызывает такой простой жест.
– Что ты… делаешь… – Я уже не говорю, я просто делаю резкие выдохи, которые почему-то складываются в звуки, отдаленно похожие на слова, но Жуков уже не со мной.
Я слышу его глухой тихий стон, смешавшийся с моим – звонким, достаточно громким, чтобы я решила, что это уже слишком, но пока все внимание сосредоточено на том, что я чувствую. Невероятно. Восхитительно и ни на что не похоже. И все, что я могу, – это вцепиться в волосы Кира и попытаться от себя оттащить.
– Стоп! Стой!
– Ну что еще? – Он раздражен, будто я оторвала его от важного дела своими глупостями.
– Я… – Он вообще-то всего один раз провел языком по моему клитору, мне не стоило бы так торопиться с выводами. – Слишком хорошо. Мне нужно…
– Слишком хорошо и нужно прекратить? – Он смеется надо мной?
Взъерошенный, раскрасневшийся и полный скепсиса человек. Который убирает мои руки, снова закидывает их мне за голову и велит не опускать. Попутно прикусывает мой напряженный сосок, оставляет поцелуй у пупка… три, два, один… я прощаюсь с реальностью и не хочу знать почему.
Зажмуриваюсь и запрокидываю голову. Все тело превращается в сплошное напряжение, а горло саднит от очередного громкого стона.
– Черт… черт… черт… сейчас что-то… случится…[111] и я… умру…[112]
Я едва ли могу понять, сколько прошло времени. Минута? Две? Мышцы в теле сокращаются. Я чувствую, как волна за волной сводит что-то в животе, в районе солнечного сплетения, поджимаются пальцы на ногах и… может, мне стоит заплакать? Ну куда-то же нужно выплеснуть всю эту энергию, бурлящую внутри.
Кир неожиданно садится у меня в ногах и смотрит сверху вниз.
– А-а… а как?.. Я почти…
– Мне продолжать?
– Сделай одолжение… – выдыхаю я, а Жуков смеется. Нависает надо мной, я поворачиваю голову и пару мгновений смотрю на напряженные вены запястий – его руки упираются в матрас у моей головы.
– Пожалуйста…
Мне нужно еще. И больше, намного больше. Я настолько перевозбуждена, что мне буквально больно, и, чтобы как-то это унять, я обхватываю Кира ногами, прижимаясь к нему. Он не может быть настолько жесток и оставаться непозволительно далеко. Особенно сейчас, когда я уже даже дышать не могу – легкие горят. Чувствую, какой он твердый, горячий у моей кожи. Это то, что мне поможет. Почти наверняка. За весь этот день, что я мучилась. За весь день, что его ждала.
Я выгибаюсь, руки Кира оказываются на моей пояснице, приподнимая меня, он смотрит мне в глаза, и раскаленный шарик внутри живота стремится вниз, достигает края в тот момент, когда я чувствую давление, острую вспышку болезненного удовольствия и одновременно тот самый глухой стон, от которого готова плавиться, чтобы остаться навсегда под кожей Жукова жидкой горячей субстанцией.
Я делаю судорожный вдох, прижимаюсь к нему еще крепче, пятки упираются в его задницу, я не знаю, могу ли делать так, помогает ли это, но он не говорит мне ничего против.
Он делает движение вперед, входя до конца, и наклоняется, чтобы поцеловать. Так жарко и абсолютно идеально, что я начинаю издавать мурчащие нечленораздельные звуки и стоны.
Еще одно движение. Так легко, будто мы строились по подходящим друг другу лекалам, чтобы буквально ничто не могло пойти неправильно.
– Ты должна понимать, что мне правда плевать…
– Я понимаю, – шепчу я в ответ, ловя губами его слова.
– Ты должна понимать… что я физически не смогу… обидеть тебя…
– Я понимаю. – Целую его снова и снова, пока не теряю силы. Когда это происходит, остается просто обхватить голову Кира руками, будто он мог бы отвернуться, а я могла бы этому помешать, и держать губы близко друг к другу. Не поцелуй, но почти. Тоже неплохо. Как же это неплохо…
– Ты должна понимать, что я люблю тебя… так сильно, ты даже не представляешь.
Я выгибаюсь, как будто могла бы стать ближе, Кир меняет движения, неуловимо, я бы не поняла, не стань мне в тысячу раз приятнее. Сейчас будет… что-то. Сейчас произойдет все.
Тело напрягается, я ловлю напряжение, которое уже растекается по мышцам, концентрируясь внизу живота.
– …немного…
– Немного не получится, – с тихим рычанием говорит он, целуя мою шею.
Немного не получится? Немного любить? Немного что?
Я отпускаю все, что скопилось в теле, оно взрывается в каждом нервном окончании и сокращается во всех доступных моему телу мышцах.