Глава 27. Неразбериха
В главной роли Кира Васильева
– Ч-что? – Я встаю с дивана, на пол падает блюдце, и печеньки разлетаются по комнате – они были последние в пачке и самые побитые.
– Что ж ты так? Помогу, – совершенно несвойственным ему тоном говорит Кир, скидывает куртку и идет ко мне.
Я уже сижу на корточках, поднимаю обломки печенья с ковра, пытаясь стряхнуть крошки на пол, откуда их как будто бы будет проще собрать.
– Поэтому я не люблю ковры, – бормочет Кир.
– Зато любишь гостей. Ни дня без них, – шепчу в ответ.
Вика уже руководит на кухне как настоящая хозяйка – ей даже притворяться не нужно.
– Случайно вышло. Твой отец позвал Вику. Которую с работы встречал Лев… Я импровизировал в твоем стиле. Через две минуты встречаемся в ванной.
Он встает и уходит, а я быстро собираю пылесосом крошки с ковра, снимаю фильтр, контейнер с мусором и иду в ванную, якобы чтобы их прочистить.
– Вика, разберешься? Я тут…
– Коне-ечно! Алексей Викторович, откроете мне горчицу? – Она кивает мне и быстро окунается в пучину быта, профессионально делая вид, что имеет дело с этой кухней каждый день.
Лев не менее радушен, он рассказывает дяде Игорю что-то про горы, в которые Жуков-старший никогда не поедет. Я же залетаю в ванну, неся перед собой фильтр, и, сделав два шага, опрокидываю контейнер, наткнувшись на Кира.
– Все хорошо? – кричит Вика.
– Да, просыпала тут…
Я запираю дверь.
Выдыхаю.
И сажусь на крышку унитаза, схватившись за голову, пока Кир принимается за уборку, бросая на меня укоризненные взгляды.
– Что с тобой?
– Я волнуюсь. Это катастрофа, в которую втягивается все больше людей. Осталось позвать сюда Германа и сказать, что это мой потерянный в детстве занудный брат.
– Так давай все расскажем, я готов.
Кир собирает пыль обратно в контейнер, вытирает пол. Разбирает фильтр, промывает и ставит сушиться. Воду оставляет включенной, а сам садится у моих ног. И только теперь его аура спокойствия в полной мере меня окутывает.
И я понимаю, что его отсутствие тоже добавляло мне нервов. Я скучала. И немного сходила с ума, проигрывая в голове снова, и снова, и снова произошедшее в другой жизни – ночью. И примирялась с мыслью, что это случилось.
И страдала оттого, что это была разовая акция.
И что теперь я не могу смотреть на Жукова спокойно, но это непременно пройдет[108]. Не сейчас, так завтра.
Но вот он берет меня за руки, и я уже ни в чем не уверена.
– Что ты делаешь? – шипя, спрашиваю я.
– Что? – Он хмурится. – Просто взял за руки.
– Ну…
– Мы же друзья. – Он пожимает плечами и, склонив набок голову, изучает меня. – Что не так?
– Не издевайся надо мной, пожалуйста. Я знаю, что ты знаешь, что мне… непросто.
– Ты сама попросила…
– Я не об этом попросила!
– О чем. Тогда. Ты. Попросила. Ты сказала, что мы можем остаться…
– Я имела в виду… Это ты сказал про друзей!
Я не замечаю, что цепляюсь за руки Кира, притягивая его ближе, пока не ощущаю горячие ладони на своей талии. Проклятье какое-то. Быть с ним – проще, чем дышать.
– Нет. Ты сказала…
– Я имела в виду, что мы можем сохранить дружбу!
– А я…
– Эй, Кира, все нормально? Ты Кира не видела? – Голос у Вики напряженный.
Потом у меня жужжит телефон, и я читаю вслух сообщение:
– Они что-то подозревают, выходите уже. Я сказала, что Кир пошел переодеваться.
– Черт. – Он стягивает с себя водолазку и кидает в бак для грязного белья.
– Что ты…
– Ну ты же по-любому не разобрала сушку, которую я запустил утром.
– А-а-а…
Он прав. Я даже не пыталась. В барабане находятся футболка и серые шорты, в которые Кир переодевается, за чем я не стесняясь наблюдаю.
– Пялишься.
– Я не буду оправдываться. Меня это успокаивает, – со стоном говорю я, пряча лицо в ладонях.
Что. Нам. Делать.
Кир усмехается – я это скорее слышу, чем вижу, – протягивает руку и поднимает меня на ноги.
А потом очень быстро, коротко и будто для необходимости, а не из желания оставляет поцелуй на моих губах. И мы оба издаем задушенные тихие стоны. Это ровно те же звуки, какие издал бы человек, испытавший смертельную жажду, сделав первый глоток воды. Кир быстро подхватывает меня поперек талии, поднимает над полом и жадно целует. Его язык сталкивается с моим, он наклоняет мою голову, заставляет подстраиваться. И смотрит после этого мне в глаза, как будто ждет, что я сделаю дальше. Мы тяжело дышим. В воздухе будто ядовитые пары – легкие жжет до слез.
– Ты просто топчешься на моих просьбах, да?
– Ага.
– Ни во что мое мнение не ставишь…
Его рука оказывается на моем подбородке – не оставляя шанса на то, чтобы отвернуться, он целует меня снова, крепче, жарче, но так же быстро.
– Потом договорим. Я выйду первым и постараюсь сделать вид, что был в спальне.
Он выключает воду. Осторожно выходит и… если бы в коридоре оказался кто-то из отцов, я понятия не имею…
– А что вы там делали? – Папа стоит на пороге. Ну конечно.
– Кира не смогла разобрать фильтр, – спокойно отвечает Кир и выходит из ванной. – О, что на ужин? – Как будто ничего и не было.
Папа наблюдает за мной – я делаю вид, что… да ладно, я просто переставляю с места на место части фильтра пылесоса.
– Лев очень хороший парень, – вдруг говорит папа. И улыбается.
– Ага. Впечатляюще приятный, – улыбаюсь я в ответ, прежде чем мы возвращаемся в гостиную.
Этот фарс не может продержаться долго, и мне просто интересно, в какой момент мы проколемся. Будет скандал. Меня увезут. Не будет Кира. Не будет проблем. И поцелуев.
Ну зачем он опять меня поцеловал, я же теперь функционировать нормально не смогу.
Папа ходит по дому, осматривая каждый уголок, и ему как будто не нравится то, что он видит.
Тесновато…
Лоджия, значит… А мы тебе матрас обновили, знала? Теперь полторы тысячи пружин!
Света мало… и у тебя лицо как будто серое.
На фитнес не ходишь? Зря, спорт – это жизнь, спину нужно укреплять. Куплю тебе клубную карту. А-а-а… тут нет клуба во дворе? Жаль.
Квест в подвале? Сочувствую, дорогая.
Тося по тебе скучает…
Готовить научилась? Очень хвалю. Раз в неделю – почему нет, это очень полезное увлечение. А-а-а… каждый день. Сочувствую, дорогая.
Сколько, говоришь, тут квадратов?
Сочувствую, дорогая.
– Что же вы все время ей сочувствуете? Мне кажется, у Киры все в порядке. – Голос Кира такой напряженный, что я вздрагиваю – не успела заметить, когда он так разозлился.
И мне хотелось бы взять его за руку, но вместо этого я с ужасом вижу, как к нему подходит Вика и по-дружески (но все-таки) гладит его по груди. Кир перехватывает мой взгляд, который я через силу отрываю от руки Вики, и ухмыляется.
Боже мой, я в ловушке. Он может мной управлять своими улыбками. Поцелуями. Даже стонами. Я в рабстве. Какая, к черту, дружба? Я не в состоянии адекватно реагировать на прикосновение к нему чужой руки. Страшное дело, я близка к истерике.
– Да в порядке-то оно в порядке… Но она же привыкла к другому качеству жизни, – улыбается папа. С Киром спорить он точно не способен, так что говорит нарочито вежливо. – А это все так… эксперименты. Проверка силы воли. Кто-то аскезы применяет. Кто-то уезжает жить в дикие условия, чтобы себя познать, а Кира вот…
– Все когда-то нужно менять.
– Зачем? Мы же как-то живем без перемен.
– И здравствуем. – Дядя Игорь салютует папе бокалом вина и неодобрительно смотрит на Льва.
Он как бы говорит: горы – это, конечно, хорошо, но давно ли ты лежал на диване, дружище?
Папа продолжает бормотать что-то про новый мойщик воздуха, робот-пылесос и купель с подогревом на даче, которая работает на газе, не требуя никаких усилий со стороны.
– Дочь, кстати, я приложение такси освоил.
У меня сжимается сердце.
– Что?
– Теперь тебе больше не нужно меня возить. – Он явно очень гордится собой.
Улыбается так радостно, что мое сердце сжимает грусть. Мы очень долго боролись с приложением, но папа был просто не в состоянии понять, как это работает, и я была вынуждена или ехать за ним, или вызывать такси и нервничать, в ту ли машину папа сел, пока он психовал и ворчал, что непременно ошибется и сядет не туда, и, мне даже кажется, специально из вредности ошибался. Это был тупик. Папа утверждал, что ему неловко находиться в замкнутом пространстве с чужими людьми, или уходил от ответа, порой делая мою жизнь невыносимой.
– Меня Ваня научил. Я уже даже ездил. Вот, хотел тебя порадовать… но мы не разговаривали и ну… вот, радую.
– Папа… – Я готова заплакать. Это трогательно.
– А еще мы наняли эту… помощницу, которая дачей занимается. Помнишь, ты говорила, что надо… вот и…
– А вы подготовились, – бормочет за моей спиной Кир.
Я чувствую прикосновение его пальцев на пояснице – этого больше никто не видит (надеюсь).
– Что, Кирюша?
– Ничего.
– А что у вас? Расширяться не планируете? – Папа смотрит то на Вику, то на Кира.
Они переглядываются, я отхожу в сторону и сажусь на край дивана, где дядя Игорь умиротворенно рассматривает фотографии из старого альбома, который Кир вел еще в студенческие времена.
Он молчаливый человек, но я точно знаю, что все произнесенное папой – их с дядей совместное творчество. Они мастерски накручивают друг друга, вкладывают в головы друг друга мысли, сеют зерна, и мы получаем итог, порой не зная, с чего все вообще началось. Игорь Жуков – серый кардинал, молчаливая сущность, нашептывающая моему отцу умные мысли, которые тот хитро умеет вплетать в разговор, выводя людей на чистую воду. Сплетники. Вот они кто. И интриганы. Сейчас ему ни к чему вступать в разговор, так что он сидит и притворяется, что виды с Белухи куда интереснее неторопливой беседы.
– Как дела, Кирюша? – улыбается он мне.
Сущий дьявол-интеллигент в квадратных очках и жилетке. Сегодня она темно-синяя, под цвет глаз.
– Хорошо.
– А где мы будем спать? – вежливо интересуется он, перелистывая страницу.
– Ну-у…
– Я освобожу лоджию, – подает голос Кир, видимо мечтающий выпутаться из неловкого разговора с моим отцом. – Есть диван. Матрас. Кровать и…
– Может, мы могли бы снять для вас гостиницу? Я могу позвонить в ту, где мы обычно бронируем номера для клиентов, – улыбается Вика.
– И у… нас есть свободная квартира. – Лев поднимает руку, как школьник, отвечающий на вопрос.
У кого это у нас? – хочется спросить мне. Я округляю глаза, Лев отворачивается, закусывая изнутри щеку. Неловко вышло, согласна.
Он не понимает, что происходит, но чувствует напряжение. Мы все ходим по острию, дружище.
– Нет-нет, что ж мы пойдем куда-то, раз уж дети есть, – отмахивается папа.
– Мы ляжем в гостиной. Я на диване, Алексей на матрасе, – не отрываясь от страницы альбома, говорит дядя Игорь.
Они все продумали.
– А где же ляжет Кира, раз ее чудный ковер занят? – задумывается папа.
– Освобожу лоджию, – повторяет Кир. – И лягу там. Чтобы Кира не замерзла.
– Да уж… оставаться тебе тут точно нельзя, раз уж на лоджии можно замерзнуть. Не спать же тебе на полу. Ты же не Тося… – качает головой папа.
– Даже у Тоси есть лежанка, – вставляет дядя Игорь. Снова будто бы ни к кому не обращаясь.
– Кире есть где спать, просто она вчера притащила сосну и… – сквозь зубы говорит Кир.
– Да уж… тебя послушаешь, так от нее одни проблемы…
– Что? Я…
Но у Кира нет шанса. Он закипает, Вика снова кладет руку ему на грудь, и я вскакиваю с места.
Вскакиваю. Улыбаюсь и иду на кухню проверить ужин. Потому что Вика может успокаивать Кирилла. Я же сама это придумала.
– А Лева что об этом думает?
– М-м?.. – беспомощно мычит он.
– Ну что вы живете вместе. Лев, что ты думаешь?
– Ну-у… они друзья и…
– Это не странно? – Папа смотрит на Льва с сочувствием. Боже, он чудовище. Ему бы маньяков допрашивать.
– А что Лев думает об отъезде Киры? – строго спрашивает Кир. В голосе уже ни грамма дружелюбия.
– Да я… ну…
– Кажется, все в порядке, – бормочет дядя Игорь, обращаясь к вершине Казбека. – О. Лев… и Вика. Это вы? Какая чудная фотография.
Я вижу, как бледнеет Вика. Краснеет Лев. Сжимает кулаки Кирилл. И просто умоляю Вселенную подать мне знак, как выпутаться из этого. Делаю пару шагов, возвращаясь обратно к дивану, и осторожно заглядываю за плечо дяди Игоря. Медленно, как на опознании тела, открываю глаза.
Вика и Лев. Целуются. На вершине какой-то горы на фоне заката.
– Вид, конечно, захватывающий… вы встречались, да?
– Да-а… – вздыхает Лев.
– Раньше… – пищит Вика.
– Как неловко, – качает головой папа. – Ну что, поужинаем?
Жуков: Ты смешно ревнуешь)))
Мы с Киром сидим по одну сторону стола. Вика и Лев по другую. И они оба, кажется, хотят поскорее отсюда уйти. Папы – напротив друг друга, они уходить никуда не хотят, а жаль.
Жуков: Ну сейчас-то почему?) Мне кажется, со мной все ясно)
Что это с ним там ясно?
Жуков: Расслабься, пожалуйста.
Жуков: И оставь в покое салфетку.
Я смотрю краем глаза на его сообщения, приходящие на лежащий на коленях телефон, потом на стол перед собой – изорвала салфетку в труху.
Но ответить я не смогу, будет очевидно, что мы переписываемся.
Кир сползает по стулу, откинувшись на спинку, будто сидит в удобном кресле в приятной компании.
Жуков: Возьми меня за руку.
Жуков: Пожалуйста.
Он пишет сообщения с таким видом, будто это что-то деловое, по работе. Ни намека на улыбку, лицо сосредоточенное, хмурое. Он даже иногда отводит взгляд, будто о чем-то задумывается, прежде чем написать ответ. Актерище.
Жуков: Друзья держатся за руки)
Издевается.
Но я собираю обрывки салфетки в кучку, встаю, выкидываю в мусорку, а вернувшись, оставляю руки на коленях. И правую тут же обхватывает Кир. Сжимает мои пальцы, гладит кожу на тыльной стороне ладони, а я зажмуриваюсь от удовольствия и щекотных бабочек в животе.
– Все хорошо? – Папа подкидывается за секунду. – Что-то болит? Не изжога? Ты, кажется, стала хуже питаться. Вернешься – пройдешь чекап, хорошо?
Я выдыхаю и перевожу на него взгляд:
– Со мной все в порядке. Правда. Просто глаза закрыла… спать хочу. Это из-за… головы. Все-таки я на больничном еще.
Я слышу усмешку Кира и закипаю. Ему смешно, а у меня рушится легенда. Или если меня увезут, ему будет легче?
Хотя… может, и правда легче. Я стала идиоткой, которая ревнует, нервничает и не может спокойно пережить рукопожатие. Что дальше? Буду ходить за Кириллом как собака на привязи и ото всех охранять? Тогда уж точно лучше домой. Тем более там новый матрас, папа освоил такси, предлагает мне работу, спокойствие и… комфорт.
– Ну, спать – это хорошо. Мы тоже с дороги уставшие. Вика… Лев… а вы же на одной машине приехали, да? – Папа улыбается.
Кир сжимает мою руку крепче, будто удерживает от нового витка нервов.
– Ну-у… да. – Лев закашливается. Сегодня точно не его день.
– Да. Моя осталась на парковке… так вышло, – лепечет Вика.
– Мы им доверяем. Правда, Кира? – вкрадчиво интересуется Кир.
Мы? Кому? А-а-а, я же девушка Льва.
Жуков отпускает мою руку и вместо этого сжимает колено. Так лучше – есть левой рукой странно, я правша.
– Да. Доверяем, – как могу весело говорю я. И пытаюсь посмотреть на Льва с теплом, но даже не могу притвориться. Во взгляде почти наверняка читается только сожаление и безмолвное «прости, буду должна по гроб жизни».
– А давно вы расстались? – Теперь дядя Игорь обращается к своему бокалу и бормочет себе под нос, но его все прекрасно слышат.
– А… мы… ну… несколько месяцев назад. – Вика неопределенно пожимает плечами.
– Долго были вместе?
– Несколько… лет… – Вика говорит все тише и тише с каждой буквой, как радио с умирающим динамиком.
– Как хорошо, что вы быстро нашли утешение. – У дяди Игоря не голос, а сахарный сироп. – Вот Кирилл и Кирюша…
– Что? – Я дергаюсь, бьюсь коленом о стол, а Кир с шипением достает из-под него свою руку. – Ой… прости…
– Все в порядке. Просто… она меня… пихнула…
– Под столом? – усмехается дядя Игорь.
– Лед? – Вика только рада выйти из-за стола, но так торопится, что едва не опрокидывает бокал, который подхватывает Лев. – Ох, спасибо, коти…
– Да, аккуратно, тут пролилось не… – Он придерживает Вику, защищая от пролившегося на стол вина, грозящего закапать ее светлые джинсы.
– Ой, аккуратнее, свитер. – Они суетятся, вытирая салфетками вино, переглядываются и… черт, они даже не замечают, что еще в самом начале взялись за руки.
Взялись за руки и продолжают держаться, помогая друг другу, как слаженная команда впечатляюще приятных людей, коими они и являются.
Мы наблюдаем за этим молча. Все, что я знаю, – Кир улыбается. Он рад разоблачению, потому что я врушка, а он честный человек.
Папа откашливается, привлекая внимание Льва и Вики.
Дядя Игорь вздергивает бровь, как бы ожидая объяснений, а я импровизирую:
– Не ожидала от тебя такого, Лев, я думала, у вас все кончено…[109]
И малодушно ухожу в спальню, чтобы не иметь дел с последствиями.
Это катастрофа.
Я худшая в мире актриса.
И худшая в мире интриганка.
108. …
109. Я в восхищении. Ты гребаный ящик Пандоры, я никогда не знаю, чем закончится очередной вечер.