Глава 26. Отцы и дети
В главной роли Кира Васильева
– А что тут произошло? – Папа сурово стоит посреди гостиной, хмуро глядя на бардак.
Зная Кира, скорее всего, могу быть уверена: компромата на нас тут нет, но я все равно в ужасе и напряжена до предела. Оба родителя смотрят на нас с одинаково угрюмыми выражениями лица. Дядя Игорь протирает очки одним из своих специальных платочков, которые всегда носит в кармане, папа приглаживает безупречные усы. Кир делает вид, что ничего не произошло, – я слышу, что он уже включает кофемашину. А я продолжаю сидеть на полу.
– Кира? Что тут произошло?[104]
– А я… на полу сплю.
– Что? – Дядя Игорь в смятении смотрит на сына. – Девочка спит на полу? Сын?
– Да-а, представляете! Прихожу домой, а… – начинаю я, но недоговариваю.
Папа смотрит мимо меня.
Он смотрит на пол. И краснеет. До самых бровей, так, как умеют только Васильевы.
Туда же смотрит Кир. Туда же – дядя Игорь.
Упаковка. От. Презерватива. И рядом – трусы Кира. Посреди прохода между гостиной и кухней, прямо за диваном. И это пропустил самый аккуратный в мире человек, который не разбрасывает вещи?
– Пап, дядь Леш, мне нужно вам сказать… – начинает Кирилл, но я не даю ему договорить. У меня даже немного темнеет перед глазами.
– Я вчера пришла домой, а у Кира девушка. Пришлось лечь на полу. Девушка уже ушла. И на том спасибо… Кирилл! А мы с ним, между прочим, договаривались, что никаких… девушек[105], – быстро выпаливаю я, глядя Киру в глаза.
Он качает головой и обреченно возвращается к кофемашине. Нажав пару кнопок, берет свою футболку со спинки дивана и, закинув ее на плечо, уходит в ванную.
Он не хочет меня слушать. Будто я его страшно разочаровала.
И я его не виню.
Ну как будто было бы проще, если бы мы сейчас рассказали отцам о том… чего нет.
– Девушка? Вика? – хмурится папа.
– Д-другая…
– Не Вика? – едва ли не хором восклицают папы.
Боже. Я, кажется, завралась. Как плохо… очень плохо…
– А я не знаю, я там не разбиралась. Может, и Вика. Но… я вчера сосну поставила, и на лоджии теперь спать никак. Там беговая дорожка – видите? Во-от, так что просто на пол легла, но тут очень удобно. Ковер. Сосна…
– А диван почему не разложила?
– Он вроде… не раскладывается же.
– Вот и проверим, – все еще напряженно говорит папа. – Мы на пару дней по работе. Решили, что отель – это лишнее, коль уж дети тут…
За спиной шаги, я оборачиваюсь – Кир уже умылся и натянул новую футболку.
Мы с ним переглядываемся, он закатывает глаза, я не дышу пару секунд. Потом подрываюсь и ухожу из гостиной. Мне нужно побыть наедине с собой. И причесаться.
Да по мне же наверняка видно, что я не просто мирно спала?
Застываю перед зеркалом.
Видно.
Но, быть может, шрам на лбу папу волновал больше засосов на шее? Да наверняка.
Переклеиваю пластырь и провожу инспекцию – это кошмар. Мне… ну… неприятно ходить, поднимать руки, шевелиться. Сейчас бы лежать и ничего не делать несколько часов – а в идеале несколько суток, конечно.
Стук в дверь.
– Кто?
– Я. С лоджии одежду твою достал, перенес в гардероб, – говорит Кир по ту сторону двери.
Я быстро умываюсь, чищу зубы, продираю волосы расческой и тихо, как преступница, крадусь в спальню, где в гардеробной стоит Кир со стопкой моих вещей, укладывая их на одну из полок. Аккуратно. По одной.
Он принес домашние костюмы, носки и немного нижнего белья – надеюсь, последнее было не очень очевидно родителям.
– Врушка, – говорит он с тяжким вздохом. Не улыбается. – Оденься во что-то закрытое… в идеале бы водолазку. – Это что… гордый зловредный тон?
Провожу рукой по шее и неизбежно краснею.
– А что я должна была сказать? Я растерялась!
– Действительно.
– Или ты хотел все рассказать?
– Знаешь, в чем между нами разница? – тихо интересуется он, делая на меня шаг. Поясница упирается в одну из полок, затылок в другую.
Руки Жукова оказываются на моей талии. Черт, это невыносимо[106]. Внизу моего живота мгновенно зарождается такой жар, что ему просто некуда деться – только растечься до груди и вниз по ногам до пяток. И вот я уже вся раскалена, с воспаленной кожей и слезящимися глазами. По крайней мере, картинка перед ними плывет.
– В чем? – Очень хриплый голос. Это нехорошо.
– Мне не в чем теряться и нечего стыдиться. И проблем никаких у меня нет, так что… жаль, что мы разные, да? – Он наклоняется и целует меня… в щеку. Это место горит. – Ты как? Норм? Держишься? Подруга.
И выходит из гардероба, а я остаюсь наедине с собой. И телом, покрытым красными пятнами, засосами, укусами.
Мне нужна разминка. И водолазка.
В вещах, принесенных Киром, без труда находятся легинсы, а вот с длинным рукавом ничего нет, так что я натягиваю его же толстовку с высоким воротом и логотипом горного клуба. Скажу, что замерзла.
Волосы не убираю, так не будет видно шею.
Делаю шаг в спальню и жмурюсь. Я пахну Киром, мне уже плохо, если придется провести так весь день.
Отцы сидят за столом и пьют кофе с суровыми лицами. Точнее, мой суров, а дядя Игорь будто немного отрешен от происходящего, как обычно. Эти двое всегда напоминали мне хрестоматийных персонажей «Диснея». Дядя Игорь – низенький крепкий мужчина в квадратных очках. Он всегда носит жилетки поверх водолазок или рубашек и отличается сдержанным, спокойным нравом. Квадратное лицо, седые волосы, добрые морщинки, присущие улыбчивым лицам. И он очень много молчит. Очень. Я бы даже сказала в основном. В детстве мне казалось, что он должен спать в ночном колпаке и слушать Вивальди просто для удовольствия.
Мой папа – усатый, крупный, поглощающий пространство своим авторитетом, а в душе настолько ранимый и сентиментальный, что становится порой просто смешно.
Дядя Игорь – кремень в интеллигентной обертке по сравнению с суровым усатым мужчиной, который прослезится уже на начальных титрах «Энканто», хоть там нет ничего такого уж трогательного.
Сейчас эти двое сидят, синхронно поднимая и опуская чашки, смотрят на нас в упор. Чего-то ждут.
– Кирилл. Нам нужно выйти. – Вдруг без предупреждения говорит дядя Игорь.
Он что, все это время ждал, как оставить нас с папой наедине? И ничего не придумал?
– Поехали на работу. Алексей сам потом доберется, мы на его машине приехали.
– Ч-что… а… мне на работу? – растерянно спрашиваю я.
– Ты на больничном, – напоминает Кир.
Еще друг называется.
Папа и дядя Игорь смотрят на мой лоб и оба качают головами.
И в результате всей суеты буквально за пару минут мы со старшим Васильевым остаемся одни. Я жалобно смотрю на Кира, который идет к двери уже одетый, и еле держусь, чтобы не попросить его остаться, но, боюсь, это моя война, и никто мне тут не поможет. Однако на пару секунд мы с Жуковым останавливаемся – он в дверях, я вцепившись в косяк.
– До вечера, – тихо говорит он.
– До вечера, – киваю я.
Стоим на пороге еще минуту. Потом он уходит, и я медленно закрываю дверь.
– Что у вас с Кирюшей? – грозно спрашивает папа за моей спиной. Я жмурюсь. Мне нужно обернуться, но решаюсь не сразу. – Ты в его толстовке.
– Она… ему стала мала, и… я ее взяла… потому что дома прохладно.
Врушка. Врушка. Врушка.
– Знаешь что, Кира. Мы подумали. Домой тебя надо забирать.
– Что? – Я все-таки разворачиваюсь и пошатываюсь. Папа ловит меня за руку и осторожно ведет к дивану, усаживая рядом с собой.
– Я это… ну… я. – Во-от, узнаю папу. Он начал заикаться. Смущается. И грозность как будто прошла, но это ненадолго: к сожалению, так работает его самозащита. – Я много тебе наговорил. И ну… мы в ссоре так долго… так нельзя. Мир?
– Ладно.
Да уж. Неловко быть Васильевыми, конечно.
– Но давай вот что… ну… прекращать.
– Что?..
– Ну вот это все. – Он обводит комнату рукой. – Ну не получилось. На курсы ты не пошла. Работа… ну это разве работа? И Кирюша… ну у него своя жизнь, девушки. Неправильно все это.
– Пап, да все хорошо… правда, я разберусь…
– У нас дома столько дел, а ты тут дурью маешься, Кира, ну все уже, пожила самостоятельно – и хватит.
– Пап. Ты о чем? Я живу тут. У меня все хорошо.
– Да я ж понимаю. Если б я приехал, а тут все чин чином – это одно. Но ты на полу спишь, это разве нормально? А дома твоя комната, кровать, личная ванная. Мы столько ее проектировали, чтобы все было как тебе надо. – Ох, он бьет по больному.
– Я разберусь…
– Ты?
Почему он говорит так насмешливо? И почему мне кажется… что вообще-то он всегда так со мной говорил. Просто за два месяца я от этого отвыкла. Становится не по себе. Ведь если я вернусь, то буду это слышать до конца дней, да?
– Пап. Я выросла.
– Нет.
– Да. Мне двадцать.
– Это не много.
– Папа. Ты давишь, – уверенно, без истерики говорю я и беру папу за руку. – Понимаешь?
Он хмуро смотрит мне в глаза. Секунду. Две. Три.
– А… – Он растерян. – Ну… Я скучаю.
– Вот с этого и нужно было начинать.
Ну вот. Сейчас мы оба заплачем. Если начну я – он подхватит. Начнет он – подхвачу я. Так что, когда он тянет ко мне руки, я тут же оказываюсь в папиных объятиях и мы оба начинаем это наше привычное вялое нытье и причитания. Вот для чего нам нужны менее эмоциональные и более собранные Жуковы. Они разбавляют сладкую вату семейки Васильевых. Самое ужасное, что есть шанс, что мы с папой сейчас поноем-поноем – и ни к чему толком не придем. Потому что фраза «я скучаю» – это уже самое откровенное, что я вообще когда-либо от папы слышала.
– Дочь. Кира, – начинает он через десять минут, когда мы отстраняемся и отворачиваемся, будто не сидели только что, обнимая друг друга. – Я, может, немножко давлю, но… А если мы тебе квартиру снимем, а? По соседству. Ну? Будешь самостоятельно жить. Я тебе работу дам, моей помощницей будешь. С девяти до пяти. С выходными.
– Пап…
– И можешь до конца года никуда не поступать, ни о чем не думать, потом решим, а? Захочешь быть актрисой – хорошо, нет, ну… кем-то же захочешь.
– Пап… а могу я… подумать? До Нового года.
– О чем тут думать? – Он так рад, будто сообщает, что дарит мне невероятный подарок, а я уже согласилась его принять. – Зачем тебе быть обузой Кирюше? М?
– Ну… у меня теперь тут друзья и…
– Не вижу проблем. Ты всегда умела находить друзей. Ладно. Еще обсудим, мы тут на несколько дней, пока с авралом не покончим. Мне пора уже.
Папа переключается с добродушного на серьезного за секунду, накидывает пальто и выходит, а я так и остаюсь сидеть на диване.
Он не видит проблем.
А я и сама говорила, что вернусь домой, ведь мы с Киром вроде как… все испортили?
Но не сейчас. Нет.
Я с ужасом смотрю на сосну – будто она мой символ жизни здесь. И моя огромная тоска становится просто неподъемной, придавливая к дивану. Я ложусь на него и молча пялюсь в потолок, кажется, следующие несколько часов.
Жуков: Как разговор с папой?
Кира: Так себе. Хочет меня забрать, чтобы не мешать твоим отношениям с Викой.
Жуков: Так скажи ему, что я не с Викой.
Жуков: А-а-а-а…
Жуков: Так я же и не с тобой)))
Жуков: Забыл. Сорян.
Кира: Жуков. Не смешно.
Жуков: Так. Твой папа пошел к кабинету Вики.
Кира: ЧТО? Она знает?
Жуков: Нет. Напишу позже.
Я начинаю нервничать. Нет. Я в панике. И первое, что мне приходит в голову, капсом написать Вике «ТЫ ВСТРЕЧАЕШЬСЯ С КИРИЛЛОМ».
Когда в семь вечера в замке поворачивается ключ, я уже не просто на взводе, я в панике. Ни Вика, ни Кир на мои сообщения все это время не отвечали, и я чувствую себя завравшимся подростком, который ждет отца с родительского собрания, точно зная, что ему там расскажут. О, этот момент – щелчка, опускаемой ручки… Секунду назад я сидела на диване, накинув плед на колени, с молоком и печеньем (за это тоже прилетит, но хуже уже не будет), и вот они на пороге.
Папы. Кирилл. Вика?
Лев?
– Приве-ет… дорогая, – смущенно говорит Лев. Мне[107].
104. Я в восторге. И я жду, как ты выкрутишься.
105. Да ладно, блин, Кира. Никаких девушек. Кроме тебя. Никогда не было в этой квартире. Ты просто невыносима. Невыносимая врушка, специализирующаяся на вранье себе самой.
106. Согласен. И единственное, что сейчас может меня остановить, – наши отцы в соседнем помещении. И то потому, что они оба не уважают границы и могут сюда ворваться без стука. Ну и из уважения к тебе, пожалуй. Иначе я бы с радостью продолжал доказывать, какая ты мне подруга, уж поверь. Ты бы просто кричала о том, как же со мной согласна… Подруга, блин.
107. И это звучит отвратительно.