Глава 30. Решительные разговоры
В главной роли Кира Васильева
В какой момент я закрыла глаза? Я же хотела продержаться до самого утра и не упустить момент, когда Кир соберется и уйдет, но вот она я, просыпаюсь, а его уже нет. Мне кажется, я просто отключилась, может, даже потеряла сознание часа на три? По крайней мере сейчас одиннадцать, за окном вовсю светит солнце и… я не ожидала, что с таким трудом приму свое одиночество.
Он меня любит…
Он меня не обидит…
Как невероятно это звучит.
Почему тогда ему нужно на его дурацкую работу? В командировку? На самолете. Кто вообще летает на работу самолетом?
Этими машинами-убийцами, не способными удерживаться в небе в каждом миллионном случае. Как при таких обстоятельствах вообще можно рассчитывать на то, что кто-то будет любить тебя вечно, если он летает и рискует своей жизнью изо дня в день?
Сажусь в кровати и очень долго смотрю на кусочек собственного отражения в зеркале, которое стоит в гардеробной.
Я лохматая, глаза красные, губы распухли, а на шее красуются пятна засосов. Во взгляде – бесконечная тоска.
– Ар-р-р-р-р! – Валюсь обратно и прячу лицо в ладонях.
Если начистоту, зря я рассчитывала, что мне хватит одного поцелуя или одной ночи. И еще одной ночи… Я не хочу на этом останавливаться, ну просто категорически. Даже немножко как будто… не могу. Все мои мысли витают вокруг Жукова. Жукова. Жукова. Вот он лежит рядом, и мы просто друг на друга смотрим. Вот он меня обнимает. Вот он меня целует… вот…
Я краснею от воспоминаний о прошедшей ночи, но у меня нет ощущения ошибки или неловкости. Вообще ничего, будто случилось то, что должно было.
Он меня любит…
А у меня болит все тело.
Мы квиты.
Можно сегодняшнюю ночь засчитать за все пропущенные кардиотренировки?
Когда звонит телефон, я лениво к нему ползу и отвечаю далеко не сразу. Это не Кирилл. Жаль.
– Да-а?
– Привет. – Вика говорит будто на ходу. – Ты чего не отвечаешь? Я тебе пишу с девяти утра.
– Я же на больничном. Кто вообще так рано просыпается в выходной?
– Мы идем к тебе, – сообщает она как ни в чем не бывало.
Я отнимаю от уха трубку, смотрю на экран, чтобы убедиться в том, что говорю именно с Викой, потом снова прижимаю ее обратно.
– Зачем?
– Завтракать. Пересеклись с Киром на работе, он сказал, тебе может понадобиться помощь с вещами. О чем бы ни шла речь, мы в деле.
– Мы?..
– Я и Лев. Так что одевайся и вари кофе.
– А… папы где?
– Эм… в переговорной вроде.
Помощь с вещами.
Он думает, что я определилась.
Падаю на кровать и закрываю лицо руками.
А я не определилась.
Конечно, в идеальном мире я хотела бы всю жизнь проживать как последние два дня. Не во вранье и хаосе, разумеется, но хотя бы в любви. Но мир не идеален. И мне тошно от одной мысли, что однажды Кир посмотрит на меня не как этой ночью. А с усталостью и разочарованием.
И что со мной снова не будет говорить папа.
Кир был прав. Уйти из дома – ужасная идея. Я жила в тепле и комфорте, с закрытым сердцем, и все было хорошо. И никто не приходил ко мне в девять утра ради… завтрака.
Вика и Лев… Такое ощущение, что они считают себя моими друзьями, и это немного странно, потому что я ничего для этого не сделала. То есть буквально. Я даже скорее не хотела, чтобы они ими становились. Ну уж Вика точно.
Бегу в ванную, чтобы привести себя в порядок, а потом включаю кофемашину и смотрю на нее в нерешительности, пока не звонит домофон. Через пару минут Вика и Лев заваливаются в дверь, принося в квартиру неповторимый зимний запах мороза и меха с капюшонов.
– Ты чего такая… помятая? – Вика щурится, будто готова начать меня уличать в грехах.
– Мало спала. – Забираю у нее куртку и утыкаюсь в мокрый мех.
– Мы принесли большой пирог с курицей и эклеры.
Пока я занимаюсь тарелками, Лев и Вика разбирают покупки и накрывают на стол.
– Кофе сварить? – интересуется Лев, подходя к машине-убийце всех моих пробуждений.
Я припоминаю, как Кир заставлял меня пользоваться рожковой кофеваркой, и с недоверием на нее смотрю. Красный металлический корпус, три кнопки, ручка рожка – что в тебе такого сложного, что я с тобой не могу справиться?
Видимо, эти утренние пытки кофемашиной тоже были частью плана по созданию самостоятельной версии меня. Ну чтобы я могла варить себе по утрам капучино без чьей-либо помощи и не мечтать о том, чтобы зайти в кофейню. Но я так и не стала разбираться, как и куда там жать, чтобы вспенить молоко, довольствуясь американо. Кислым и безвкусным. Кир так и не смог донести до меня, что я делаю не так.
– Я сама, садись, – улыбаюсь Льву.
Он пожимает плечами, будто все в порядке и мне можно доверять. Ну да, он не знает правды.
Осталось собрать все знания в одну кучку и просто постараться ими воспользоваться.
Пункт первый: Беру кофемолку и засыпаю зерна. Получилось. Перемолола. Надеюсь, не нужно мельче… или крупнее?
Пункт второй: Забить кофе в рожок. Спрессовать. Там, кажется, не стоит слишком сильно давить? Или нельзя насыпать мало? Одно из двух. Ладно, сойдет.
Пункт третий: Вот тут начинается катастрофа. Кажется, нужно, чтобы было давление. Нужно нажать на кнопку и ждать, когда замигает лампочка. Потом загорится зеленым. Рожок прикрепить до или после? Ну логично, что до. Ладно, погнали.
Пункт четвертый: Варим эспрессо. Одна чашка, вторая. Кажется, нельзя варить из одного кофе все три чашки?.. Может, потому и выходила бурда.
Оглядываюсь через плечо – никто не заметил. Ну на вид они одинаковые.
Пункт пятый: Нажимаю на значок, похожий на то, что Кир называл «Пар», и жду, когда замигает зеленая лампочка.
Загорается зеленая лампочка – на меня никто не смотрит. Они мне доверяют, а я, как полупрофессиональная актриса, делаю вид, что все проходит штатно. Наливаю в стакан молоко, подсовываю под капучинатор и нажимаю на ручку.
Молоко бурлит, я поднимаю стакан и опускаю. Пенка увеличивается в размере, пока не нависает шапкой над краем.
Получилось.
Что ж, это и правда несложно, я, пожалуй, зря сопротивлялась.
Тесто на пиццу у меня тоже не с первого раза вышло.
Наливаю молоко в эспрессо Льву и Вике, потом берусь за свою чашку. Нужно заново смолоть кофе и спрессовать его заново. Наверняка весь секрет именно в этом.
Берусь за ручку рожка и дергаю на себя. Не поддается. Не в ту сторону?
Дергаю снова.
– Страви давление, – между прочим говорит Лев.
– Ага, – говорю в ответ и налегаю со всей силы.
– Давление! – последнее, что слышу, когда эта штуковина вылетает из моих рук с громким хлопком, разбивает чашку, стоящую на столе, и, рассыпав по полу кофе, бьет меня в колено.
– Черт! Черт!
– Все в норме? – Ко мне подлетает Вика, чтобы помочь сесть на стул.
– Да… да, просто немного больно.
– Ну как так-то? – вздыхает Вика, обрабатывая мои руки.
– Я не умею варить кофе…
– А зачем бралась? Я бы сварил, – пожимает плечами Лев.
– Я… решила, что так долго сопротивлялась, и это было зря, потому что, если захотеть, я справлюсь со всем. И что не такая я нелепая, как думаю про себя… зря, короче, все это. Не стоит прыгать выше головы. Это так глупо, мне буквально жизнь говорит: Кира, остановись, не ходи дальше своего болота – нет, я все равно лезу, и чем это заканчивается? Почему я вообще решила, что у меня может получиться? Ну с чего я взяла, что буду первой из Васильевых, кто пойдет против системы? Все было так… хорошо распланировано. Никаких изъянов.
– Мы же не про кофе? – Вика и Лев переглядываются, я закусываю губу и осторожно киваю.
– Молю, скажи, что вы с Киром теперь вместе, счастливы и все такое, – говорит Вика, хватая меня за руку и придвигаясь ближе. – Не могла ты так взорваться из-за рожка кофеварки, тут налицо любовная драма!
При этом она случайно пинает меня под колено, и я сгибаюсь от боли пополам.
– Ой… прости. Вот видишь, все люди немного нелепы… Кто-то больше, кто-то меньше.
Лев в последнюю секунду убирает свою кружку из-под моей руки и неодобрительно качает головой.
– На, пей мой, я себе сварю, – говорит он и следит за тем, как я вцепляюсь в его кружку.
– Разве машина не сломана? – Я смотрю на пол, где рассыпан кофе, валяется рожок и, кажется, появилась царапина на фасаде кухни.
Боже, ответь, ну зачем Киру такая девушка, как я?[113]
– Нет, просто не стоит снимать рожок раньше времени.
– Точно… так и знала, что там был какой-то пункт, о котором я всегда забывала… Я всегда забывала снять рожок и заменить кофе… Варила с одним и тем же по три дня, а потом он сам исчезал[114].
– Так невкусно же получается, – осторожно замечает Вика.
– Да-а… я же говорю, варить кофе – не мое. Так и не научилась. И не научусь…
– Ты уходишь от разговора. Ну же! – Вика упирается в стол локтями. – Вы поняли, что жить друг без друга не можете?
– Кир признался мне в любви…
– О-о-оу… – тянет Вика.
– Наконец-то! – ворчит за моей спиной Лев.
– А ты? – Они говорят наперебой, и мне приходится отмахнуться.
– Я еще неделю назад думала, что он влюблен в тебя! – обращаюсь я к Вике, но она только закатывает глаза.
– Ну… и что дальше? Ты-то что сказала?
– Что я испорчу ему жизнь. Что я глупая… нелепая… и он меня разлюбит и бросит, а мне будет больно. Он достоин большего. А я достойна тишины и… вернуться жить в теплицу родителей. Вот и все. Не получается из меня взрослого самостоятельного человека, я все только рушу. Даже Юля не виновата ни в чем. Юля – это Юля… я сама не выставила личные границы. Вот так и будет всю жизнь. Люди приходят, делают что хотят, а я страдаю и ною. Кому интересно иметь дело с этим? А плюсом добавьте туда то, что я никогда не сяду в самолет, никогда не покину пределы страны, никогда не посплю в палатке. Да для такого, как Кир, это все равно что генетическое заболевание! А моя самооценка? Я себя ужасно чувствую без косметики, нарядов, маникюра… потому что зависима от этого. Иначе не считаю себя привлекательной. Я жила без этого два месяца и…
– И мир не рухнул? – спрашивает Вика.
– Ну, строго говоря, да… Но долго я так не продержусь. Короче, не стоит мне портить идеальную жизнь хорошего человека. Тем более меня дома ждут.
– Не пойму. – Лев замирает с рожком кофеварки в руке и хмуро смотрит на меня. – Мою жизнь, значит, можно было (гипотетически) портить?
– Ну что ты как маленький. – Вика закатывает глаза. – Его-то она любит, а тебя нет. Вот ей его и жалко.
Лев понимающе кивает, будто не имеет никаких вопросов, а я с кислой миной смотрю на Вику. Аж тошно от того, какая она понимающая.
Нет, мы с ней точно не подружимся.
О боже… Или это она мне нравится и мне заранее жаль обрекать ее на себя?
Делаю вдох, выдох и глоток кофе.
– Еще раз… Ты его любишь? – Вика берет меня за руку, а я освобождаюсь, чтобы взять эклер.
– Очень… – Эклер отправляется обратно на тарелку. Не могу есть.
– Как друга?
– Неа… вообще нет. Совсем.
– Как брата?
– Фу-у-у! Ни за что.
– Тогда поверь мне. Он создан для того, чтобы терпеть тебя любую[115]. И я скажу тебе честно… его тоже вытерпит не каждая[116]. Вы созданы друг для друга. Правда.
Я смотрю Вике в глаза и, откровенно говоря, завидую. Она кажется тем человеком, который бы все решил, у которого все просто и понятно, потому что разложено по полочкам. А у меня бардак в голове, комнате и сумке. И да, трудно мне живется только с самой собой, и да, в масштабе других мои проблемы – пустяк, но от этого не легче.
Я грустно улыбаюсь ей, заранее зная, что Вика не поймет.
А я не пойму ее, потому что все это просто слова. Страхи никуда не денутся.
– Знаешь, сколько у меня было подруг? – тихо спрашиваю я, ковыряя на стакане объемный рисунок в виде голубых и желтых ромашек.
– Ну… Кир говорил, что… ты довольно популярна.
Я часто и мелко киваю.
– Все верно. Семнадцать. – Рисунок – крошечная ромашка – откалывается, и остается только закатить глаза. – И это только самых близких, тех, что приходят ночевать и одалживают одежду. Которых твои родители могут взять на море за свой счет, потому что ты очень попросила… Которые месяц живут с тобой на даче и купаются в твоем бассейне.
Скорее всего, окажется, что это любимая памятная кружка Кира, а я ее испортила, но руки уже не остановить, и я продолжаю ковыряться, оставляя на столе глиняные крошки.
– И все они после делали мне больно. А я молча терпела. Нет… в первые раза три я себя защищала, жаловалась Киру, родителям, объясняла себе, что они не правы и все такое. А потом поверила, что дело не в них, и зачем-то еще четырнадцать раз наступила на эти грабли, всякий раз веря, что все иначе. Юля Ковалева чудом не стала восемнадцатой. Это было уже просто смешно, а какие еще будут причины, почему меня бросят? Вместо одной лучшей подружки у меня стали появляться компании – это куда безопаснее, но и с этим не складывалось. Последняя компания – одногруппницы – ну они просто перестали мне писать и исключили меня из общего чата, когда я ушла из института, потому что это по-взрослому и якобы мы и так забыли бы друг друга. А у них там личные разговоры, в которые я уже не посвящена. Знаешь, кто у меня был всегда? Кирилл. И папа с мамой. Вчера я потеряла Кирилла. Он меня любит. Какие мы после этого друзья…
– О боже, какая глупость! Да он же с тобой с нуля лет, Кира-а-а! – восклицает Вика, ударив по столу руками. Оторванный глиняный цветочек пару раз подпрыгивает и падает на пол. – Ты дружила с идиотками, вот и все. Не повезло! Я нашла настоящих друзей уже в институте, Герман не в счет, его где посади – там и друзья! А Кир от тебя никуда не денется. Про родителей вообще молчу. Я понимаю, что сложно доверять людям, когда все складывается ну вот как-то так, но все. Забудь! Речь про любовь, а не про дружбу! Ты Киру сказала, что любишь его? Хоть намекнула?
Я качаю головой.
– Почему?
– Потому что быть идиоткой у меня в крови… – Я утыкаюсь лбом в столешницу и просто жду, когда все решится как-то само собой.
Оно и решается – открывшейся дверью. Шумом голосов. Папы. И Кирилл.
– О-о, Вика-а, – радостно говорит папа. – Лев, – сурово, почти обвинительно.
– Привет, пап, – говорю я столу, опасаясь поднять голову.
– А мы за тобой, – радостно говорит он. – Все, машина ждет, вещи собрала?
– Что? – Я резко выпрямляюсь.
Смотрю на Кира, который не поднимает на меня глаз. От одного вида его ссутуленных плеч у меня сжимается сердце, обливаясь кровью и проваливаясь куда-то в солнечное сплетение. Не могу его видеть таким.
– Я… нет, не собрала…
– А Кирюша сказал, что отправил тебе на помощь Вику и Льва.
На помощь… отправил.
– Я не…
Наконец Кир смотрит на меня.
– Ты хочешь что-то сказать? – интересуется он.
Папа, я никуда не поеду, я останусь с Кириллом, я его люблю.
Папа, я остаюсь, потому что я взрослая.
Папа, я не стану работать твоей помощницей и спать на новом матрасе, даже если там будет три тысячи пружин.
Папа… ты можешь не разговаривать со мной снова сколько захочешь… и мне плевать.
– Ой, а я смотри что нашел. Помнишь, ты любила эти трубочки с масляным кремом. Кирюша, где пакет? – Кир протягивает папе крафтовый пакет и ставит передо мной. – Смотри. Вышел с работы, а их в кафе продают на первом этаже.
Я делаю вдох – он застревает в горле.
– Кира? – Жуков смотрит мне в глаза[117].
– Кирюш, ты с чемоданом была? Ой, мама уже там радуется, записала тебя в салон, говорит. – Папа так рад, что ничего не видит вокруг. – И говорит, елку купим в этом году какую-то особенную, скандинавскую. Или норвежскую? Короче, что-то новенькое.
– Кира, – напоминает о себе Кир.
Мне нравится моя дешевая сосна. Я не хочу ни в какой салон.
Папа смотрит в мою сторону, и, кажется, у него глаза на мокром месте. Не кажется. Он поднимает руку и вытирает слезинку, которая быстро теряется в морщинах.
– Мы уже и деду сказали, что ты возвращаешься. Он очень рад. Говорит, ждет тебя в гости.
Это подло.
– Так, скажи, что брать? Я помогу собрать вещи.
Это подло.
– Кирюша, а ты же, кажется, за паспортом приходил? Уже взял? Ну на самолет.
– А он у меня, – подрывается Вика и бежит к двери, где на крючке висит ее рюкзак.
Она протягивает Киру паспорт, будто это опасный ядовитый паук, он молча забирает его и сует в карман, не сводя с меня глаз.
– С этими самолетами, конечно… заморочки всё, – ворчит папа. – Так чемодан-то где?
Я делаю глубокий вдох. И отступаю в сторону спальни, Кир за мной наблюдает прищуренным безжалостным взглядом. Он хочет, чтобы я сказала папе в лицо все, что я думаю. И чтобы видела его слезы – а он заплачет. А я не могу это видеть. И да, я сама до этого дошла, но это же тоже жестоко.
– Кирюша, ты за вещами?
Нет, у меня, кажется, паническая атака. Дайте мне минуту. Минуту…
Я бросаюсь в спальню, в гардероб, прижимаюсь лбом к одной из полок и пытаюсь перевести дух, чтобы сердце успокоилось. И уже оттуда слышу хлопок входной двери. И крик Вики:
– Кир, ты телефон забыл!
Но никто не возвращается.
В дверях гардероба появляется Лев.
– Ушел?
– Ага…
– Он ждал, что я выберу его и скажу все папе…
– А ты?
– А я слабачка…
– Ты уедешь с папой? Или полетишь с Киром?
Телефон жужжит в кармане, я достаю его и хмуро смотрю на экран:
Герман: Кира, добрый день. Что там с желтым самолетиком? Ты его нашла?
115. …
116. …
117. Дай хоть каплю надежды, что ты этого не хочешь. Дай знак, и я всех тут разнесу, потому что твой отец сейчас на тебя жутко давит.