Глава 33

Это началось пять лет назад. Нежданно. Негаданно. Одним нокаутом под дых. Одной затяжкой сигареты, которая пробирает до самой последней альвеолы в легких…

Мне было двадцать и я приехал в Ливан из Франции на зимние каникулы. Политика и дела отца тогда интересовали меня относительно, скорее для вида, для того, чтобы за спиной не шептались о том, что «семья не без урода». Статус в нашем случае- это не только величайшая привилегия от Бога, это еще и крест, который приходится тащить на себе всю жизнь, хочешь ты того или нет… Мы поехали с друзьями в горы, покататься на лыжах и просто провести время вместе. Заселились в любимый отель, весело и беззаботно проводили время. Что еще нужно парням в двадцать? Выпивка, веселье, девушки… В моей жизни всего этого было в избытке. Отец недовольно шикал, призывая взяться за ум, посторонние скептически качали головой, мол, что еще взять с богатого повесы. А я… Я знал, что прячу за гримасой вечного веселья и реками алкоголя… Но вспоминать об этом, думать об этом не хотел. Особенно в тот момент- когда на дворе праздник, зимний воздух дерзко хлещет по щекам, возмущаясь твоей смелости и молодости, а ты несешься ему навстречу, седлая горные вершины. Я всегда любил адреналин. Адреналин-лучший наркотик. И лучший анальгетик. Он заглушает боль. Выплескивает подавленную изнутри ярость… То, что нужно.

Я с детства ненавидел Новый год и Рождество. Это семейный праздник. Праздник домашнего очага, уютных посиделок в одинаковых свитерах с оленями у камина, милых нелепых подарков. У меня никогда не было этого всего- тепла, чувства спокойствия и любви к дому. Я не был привязан к нашему семейному поместью, которое у меня скорее ассоциировалось со склепом… Да и отцу на праздники я особо не был нужен. Политика, женщины… Ему всегда было не до меня, а мне не до него… Суровая правда жизни, мать ее. Я обрадовался, что в моей жизни были с десяток так называемых друзей, которые разделяли мое нежелание проводить время с семьей. Не знаю, что ими двигало- жажда до моих денег или просто банальное разгильдяйство молодости, мы никогда не делились сокровенным. Зато время проводили весело. Я упивался ощущением перманентного праздника, пусть и созданного литрами алкоголя и красивых женских тел. И даже постоянное ощущение тяжелой головы, особенно поздним утром после пьянки, не останавливало от желания снова забыться.

Ненавидел эти горькие утра похмелья. Чувство эйфории отпускало, уступая место упадку сил и эмоций. Краски волшебства, иллюзия счастья рассеивались. Я пил крепкий, щекочущий ноздри кофе, изнемогая от головной боли, и задавался вопросом- какого черта нелегкая в очередной раз принесла меня на новый год в Ливан, если точно так же убиваться я мог и во Франции… Ответ я прекрасно знал- там, внутри, все еще бился о клетку жестокости и цинизма маленький мальчик, преданный всеми, жаждущий любви и понимания. А еще я любил свою страну. Любил ее идеальную, созданную Творцом красоту. Не очень любил живущих в ней людей, но даже на это недоразумение был готов закрывать глаза, чтобы лишний раз вдохнуть полной грудью воздух родного Ливана.

То утро было точно таким же. Поздний завтрак на террасе отеля. Вру, не завтрак. Никогда не мог жрать после бухалова, как другие. Опять кофе без сахара, тлеющая сигарета в пепельнице рядом, удивительно красивое, пробирающее свежестью, на фоне которого чувствуешь свое человеческое ничтожество, утро…

Я помню тот момент. Помню, как что-то заставило меня повернуть голову налево и посмотреть на соседнее шале нашего гостиничного комплекса…

Я помню её. Уязвимую, слабую, хрупкую. Стоящую на краю… На улице шел сильный снег, падающий на ее белые волосы мокрыми хлопьями, но она этого даже не замечала. Сильно сжимает перила, до посинения бледных пальчиков. Немного потрагивает, как лист на ветру… Ее кожа почти прозрачная, с узорами синих венок на идеальном гладком мраморе. И я так отчетливо их вижу, словно бы мои глаза вмиг стали орлиными…

Потом я узнаю, что Она часто так делала. Она часто стояла «на краю» в прямом и переносном смыслах этого слова. Маленькая беззащитная девочка, попавшая в логово к волкам и успешно претворяющаяся тигрицей. Только за этой маской скрывались боль и растерянность, пусть она и камуфлировала их умело. И сколько же ей стоило сил прятаться за фасад самоуверенной циничной стервы, сколько жизненной энергии у нее отбирало это притворство.

А она ведь даже не знала о той нашей роковой встрече. Для нее я не существовал. Просто наблюдатель со стороны. Сколько таких было на ее пути, пути красивой женщины с белыми волосами, попавшей в лапы жестоких чернооких восточных мужчин… Один из таких мужчин сейчас был рядом с ней. Я знал его заочно, в отеле перешептывались, что в люкс накануне вечером заселился отшибленный на голову отпрыск дубайского шейха Макдиси.

Я навел о нем справки в тот же вечер. Наши охотливые до чужих больших денег спутницы с энтузиазмом вывалили мне всю подноготную- что Али Макдиси проводит в Ливане чуть ли не половину года, так как в Европу не въездной, а брат и отец не разрешают ему беспредельничать на родине. Правда, мол, и в наших краях, даже несмотря на огромные деньги, которые он здесь тратит, его присутствием начинают тяготиться… А еще рассказали, что сопровождавшая его блондинка- его любовница, и далеко не первый год. Что многие даже считают, что между ними больше, чем просто товарно-денежные отношения…

Я не вернулся в Париж. Наверное, внутри меня должна была зародиться хотя бы искра вины и стыда за то, что я оправдывал перед возлагавшим на меня надежды отцом то, что бросил университет, желанием погружаться в реалии своей страны. Стал делать вид, что мне интересно то, чем он занимается, что одумался и готов вникать в его работу… Мне было плевать на его дела. Я считал политику грязной вещью- и доучившись до четвертого курса «сьянс по» (франц. — политических наук), еще более убедился в этом. Политика не имела никакого отношения к моей любимой стране. Политика- порождение грешных людей, не созданного Богом рая на Земле…

Мое попадание в охрану к Макдиси я тоже прикрыл ложью. Я беззастенчиво врал отцу, что хочу попробовать себя «в поле», что все они когда-то начинали с такой работы, стать «джеймсом бондом» местного пошиба, что неплохо было бы проникнуть в ближайший круг шаловливого брата наследного принца Дубая, чтобы узнать побольше компромата на их семейку. Всегда хорошо иметь компромат на сильных мира сего- это либо убьет тебя, либо возвысит. Для ливанца оба варианта проходные…

Вы, конечно, понимаете, что мне было плевать на Али и его дела. На всё плевать. Я шел туда только из-за нее… Какое-то странное, незримое чувство толкало меня быть рядом. Усмехался сам себе. Ангелом-хранителем заделался? Или сталкером? Потом я с горечью признаю сам себе, что я стал и тем, и тем…

Я не могу объяснить, как получилось, что я помешался на ней. Этого не понять умом. Зато можно было чувствовать. Чувствовать ее на расстоянии. Ощущать Её запах. Считать каждый вдох и выдох… Предугадывать каждый ее шаг. Стоять на дежурстве часами и предвкушать ее появление за углом на считанные секунды и брошенный мимо тебя взгляд… А я и не понял, когда вляпался с головой, когда так помешался, что успех исхода дня для меня стал определяться тем, увидел ли я ее хотя бы на миг или нет… Я просто стал ее тенью… Тряпкой, зацепившейся за ее каблук, о чем она даже не ведала.

Потом, когда я узнаю полную правду о своей матери, то пойму, что невольно проецировал ее образ на Алёну. Светловолосая чужестранка в обличии светлой нимфы и со шлейфом грешницы. Непонятая и презираемая обществом. Вожделенная жестокими мужчинами, готовыми разорвать ее в своей страсти… Мать Магдалена… Я не знал всей истории своей матери, да и вряд ли узнаю, но тогда мне казалось, что Алёна- это ее подарок мне, ее сигнал… Она так же заблудилась, как и Малена когда-то… Моей матери некому было помочь. А у Алёны буду я, пусть она этого и не знает…

В один из разов, когда она снова была «на краю», я не выдержал и вышел из тени. Потому, что на этот раз все было серьезнее… Тот мужчина, который приехал к ним на вечер покера, Микаэл Увейдат, она смотрела на него иначе, чем на Али… Смесь восторга, страха, боли, презрения… Я узнал от сплетен слуг, что она была с ним какое-то время. И нет, не до Али. Мои уши горели, а руки сжимались в кулаки, когда я слушал, что он приметил ее в казино, когда они были там с Макдиси. Что он играл на нее и выиграл, а когда она надоела, снова предложил обратно Али и тот взял…

Как же я их всех ненавидел, как же тошно было смотреть на их мир, на их развлечения… Тогда еще я не понимал, что все они-пассажиры одного корабля, уверенно движущиеся к аду. И тогда еще я не догадывался, что давно и сам на этом самом корабле… Я изначально был обречен стать его пассажиром. У меня не было иного выхода.

Я часами убеждал себя, что Она жертва. Что они делают это с ней насильно, что она не может сама принимать решения и просто подчиняется. Но нет. Это была очередная ложь в моей истории, которую язык не повернется называть «историей любви». Алёна была плохой. Продажной, порочной, равнодушной, корыстной…

Потом, правда, я пойму, что и это была маска. Там, в глубине, все еще жила маленькая девочка с мечтами… Но ведь это не означало, что эта девочка имела хоть малейший шанс на выживание… Мы все были смертниками. Купившие билет на «Титаник» до преисподней…

Когда я спас ее от самоубийства, а на следующий день она даже не поздоровалась со мной, банально не узнав, внутри что-то перемкнуло. Ярость, злость, ревность. Психологи говорят, что для годами растущего внутри мужчины комплекса бывает достаточно одной неверно брошенной фразы. Так было и со мной. Она улыбалась толстосумам, заигрывала, заискивала, старалась… А я? Я был простым охранником, без лица и имени для нее…

Иногда я задаюсь вопросом, а что, если бы ты не прятался в тени, а появился в ее жизни в открытую? Не как простой парень, а как сын Ламуна… Но и тогда, и сейчас ответ для меня был очевиден- я был никем. Чем я мог ее зацепить? Деньгами отца? Отца, которого я так презирал? Эта мысль заставляла все мое утро сжиматься в ярости… Да и нужен ли я ей был в свои двадцать? Кто посмотрит серьезно на двадцатилетнего парня? Самому сейчас смешно…

Я набрал в легкие воздуха, наполнив их терпением. И затаился. Время было самым верным моим союзником. Я твердо решил стать не просто кем-то, чтобы она, наконец, заметила меня. Я решил сделать так, чтобы стать для нее всем. Чтобы ее зависимость мною была подобна необходимости дышать… Я хотел контролировать каждую клетку ее тела… Сумасшествие? Одержимость? Безумие? Да. И мне не стыдно говорить об этом самому себе.

За эти пять лет многое изменилось. Когда мы начинаем какой-то путь в надежде поменять этот мир, как ни крути, приходим к его концу измененными сами. Наша следующая очная встреча произошла тогда, когда я был уже другим человеком. Убийства, жестокость, цинизм… Моя страна менялась, погружаясь в хаос и безумие, а вместе с ней с ума сходил и я… Что произошло с моей одержимостью Аленой? Изменилась и она… Теперь она была намного более жестокой и ненормальной… Если бы только эта девочка знала, насколько, она бы умерла от испуга, в тот самый момент, когда ее машина затормозила на КПП Удава…

Мне нравилось это чувство… Я наслаждался им, проживал его, подобно тому, как гурман-мясоед смакует идеально приготовленный стейк с коллекционным вином. Нравилось управлять ими всеми. Фортуна была на моей стороне. Да, сама судьба толкала с ней нас друг к другу, пусть и изощренным путем. Удав и правда получил на нее заказ. Конечно, не без моей наводки. Мои люди слили информацию о ее маршруте, ревнивой невесте Али… А дальше дело оставалось за малым.

Было ли мне жаль водителя, которого Удав ликвидировал сразу? Удивитесь, но да. Я убивал людей, но старался делать это по необходимости. Одно дело-враг, другое-сопутствующий ущерб. Играющий на больших ставках, возможно, и понимает, что без него никак, но все равно расстраивается, когда избежать лишних жертв не получается. Эли стрелял в него, потому что хотел сразу ее запугать, приструнить… А еще потому, что он просто был скотиной… Скотиной, заочно приговоренной мною к смерти. О том, что я ликвидирую его в ближайшее время, сомнений не было. Я не уважал его дело. Я не уважал его. Он был не достоин носить имя ливанца и осквернять землю Ливана…

Но мне нравилось то, что Она испугалась… Мне нравился ее страх и отчаяние. Это приятное, щекочущее чувство- когда отчаянно хочется прижать, приласкать, пожалеть, но ты держишь дистанцию, сохраняешь напряжение, потому что хочешь повоспитывать… Алена заслужила хорошего урока. Она заслужила прочувствовать всю глубину своего падения, чтобы потом еще ярче ощутить ту высоту, на которую я хотел ее вознести…

Я лежал на кровати в созданной за эти годы комнате имени Её, смотрел на ее скрюченное связанное тело в подвале школы- и яростно мастурбировал. Зная, что она скоро станет моей- и я залижу все ее раны, обязательно ее исцелю, только до этого… До этого хорошенько накажу за то, что она такая плохая…

Правда, я не рассчитал, что ничтожество Удав сам осмелится бросить на нее взгляд… Когда я узнал, что из нее выкачали столько крови, я точно решил для себя, как он подохнет… Увозил ее из полыхающего логова Эли и досадно сжимал кулаки, видя немощное исхудавшее тело. Это странное чувство сопереживания и жалости… Удивительно и ново было это испытывать. Мне впервые хотелось забрать ее боль себе. Забрать чью-то боль себе…

Она оказалась здесь… В этом проклятом фамильном склепе, вмиг ожившем от появления красивой молодой женщины. Я чувствовал ее запах повсюду. Я сходил с ума от одной мысли, что она здесь, рядом…

Алёна… Удивительная. Непредсказуемая. Ироничная. Сексуальная. Мудрая… Моя Алёна… Я хотел ей рассказать столько всего, но… не мог… Не мог преодолеть внутренний барьер, не мог прорвать этот шлюз… А она словно бы и так многое понимала. Понимала или претворялась, как умелая эскортница, привыкшая угождать мужчинам? Эта мысль вызывала ярость. Моя Алёна и все эти мудаки, кто были с ней… Я бы хотел убить каждого. Медленной, мучительной смертью… Ни один мужчина больше не прикоснется к ней, ни один…

Как же жестко судьба захотела посмеяться надо мной снова… Судьба или моя плохая Алёна, нераскаившаяся Мария Магдалена, моя Афродита, ради которой я был готов умереть сам…

Первое, что я чувствую, когда сознание возвращается ко мне- сдавливающий захват веревок на моих руках и ногах. Они привязали меня к стулу.

Открываю глаза и вижу, что я у своего «алтаря». Вокруг Она- видео крутятся в хаотичном порядке. Все это, конечно, напоминает кадры из фильма ужасов.

Мой взгляд концентрируется- и я теперь вижу Её саму, вживую. Алена одета. На ней наглухо запахнутый плащ, собранные в жгут волосы, она даже накрашена. Сучка, когда успела? Наши глаза пересекаются. Я как всегда усмехаюсь, а она вздрагивает…